Кладбище парусников - Игорь Алмазов

В полдень Муравьёв читал на шканцах приказ. Офицеры стояли полукругом, в шляпах, и он читал ровно, не поднимая глаз от листа.

— Завтрашнего числа для представления Его Величеству королю Жуану Шестому отправляются с капитаном лейтенанты Муравьёв, Филатов и Кутыгин, мичманы Литке и барон Врангель, гардемарины Лутковский старший, Лутковский младший, Артюхов и Тобулевич, коллежский секретарь Матюшкин и подлекарь Вершинин.

Своё имя я услышал последним и не сразу взял его на себя. Муравьёв сложил лист. Феопемпт Лутковский обернулся на меня через плечо.

Я стоял и перебирал дни в Рио, один за другим.

Двенадцатого я был у Бенту, подтверждал плечо на тринадцатое. Мы говорили по-латыни во дворе, у колеса, а в тени у стены стоял плотный господин в чёрном сюртуке, с жестяной коробкой на ремне через плечо — в таких натуралисты носят травы. Бенту, проходя мимо, поклонился ему ниже, чем кланялся мне. Господин послушал нас и сам вмешался в разговор — тоже по-латыни, чисто, с немецким выговором. Спросил, с русского ли я шлюпа и жива ли у меня материя. Я сказал, что живая, что идёт она с руки на руку и что взята в Портсмуте.

— Из Портсмута? — переспросил он.

— Из Госпорта, из морского госпиталя.

— И через кого шла? Через детей?

— Через матросов. Всякого я осматривал сам.

— Через матросов? — переспросил он ещё раз.

Потом он поглядел на мои руки, достал из кармана книжку и, не торопясь, что-то записал карандашом, затем приподнял шляпу и ушёл через двор к воротам. Имени он не назвал. Я не спросил, потому что думал тогда про Розу.

Консул сам доктор, сказал нынче Литке. Латынь у того господина была докторская, коробка на ремне — натуралистова, а Бенту кланялся ему как благодетелю. Через три дня консул написал капитану записку, и в записке стояло «от медицинской части одного». Выходило, что в список меня вписал мой собственный язык, и Головнин с Новицким были тут ни при чём. Правда, возможно, он рассчитывал, что пойдёт именно Новицкий как штаб-лекарь. Но это выпало мне.

Здешнюю материю Бенту водит по подкидышам из колеса. Мою три месяца водили по здоровым матросам от английского госпиталя, и каждое звено записано у меня в журнале поимённо. Ко двору звали за живым товаром, какого в Рио не купишь ни за какие деньги. Подлекарь шёл при нём как конюх при лошади.

* * *

Утром Новицкий позвал меня к себе, когда я ещё не надел мундира, вычищенного с вечера и пахнувшего сундуком и камфарой.

Он сидел за столом, ноги врозь, в расстёгнутом жилете, и перед ним лежал мой журнал прививок, раскрытый на последнем листе. Лицо у него было серое, губы темнее вчерашнего.

— Спросят, откуда материя, — сказал он, — говорите: из Госпорта. Из королевского морского госпиталя, в сентябре. Спросят, сколько звеньев, — называйте по журналу. Сколько сделано, столько и называйте.

— А сколько задумано?

— Того не называйте вовсе. Сорок звеньев до Кадьяка — дело казённое, им до него нужды нет. Число привитых называйте по журналу. Про братство говорите, что помогло. Про колесо ни слова. Про советника ни слова. Ни при ком.

Он потёр переносицу и сделал долгую паузу.

— Число привитых — по журналу. Считайте тех, у кого пузырёк взялся, прочих не считайте.

Сказал это дважды и не заметил, что дважды. Я отметил и не поправил.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Дальше. Перчатки у вас есть?

— Нет, ваше благородие.

— Руки держите за спиной. Спросят, что думает русский лекарь о здешней прививке, отвечайте, что русский лекарь больше слушает. Говорить там будут они.

Он замолчал и поглядел на свои пальцы, лежавшие на журнале. Я глядел на него.

Вчера вечером узелок на тесьме опять ушёл на волос выше, и натянутая кожа над пряжкой башмака блестела. Про тесьму он нынче не заговорил, и я тоже.

— Ваше благородие. Материя по бумаге ваша. Может, всё же поедете вы?

— Нет.

Я подождал, не сошлётся ли он на жару, как в тот раз. Он подвинул журнал ко мне через стол.

Жестянка лежала у меня в лазарете на полке, за банками с мазью. Я открыл её. Стёкла от Дроздова, взятые одиннадцатого, стёкла от мальчика Бенту, взятые тринадцатого, нитки. И пузырёк тёмного стекла с горлышком, залитым воском. В пузырьке лежали струпья. Корка с плеча отпадает на третьей неделе, и с сентября я велел отпавшее не бросать за борт и нести мне. Сухой струп сохраняет материю дольше, чем стекло. Насколько дольше, я не знал.

С жестянкой я ехал лекарем. Гостем меня звать было незачем.

Стёкла я завернул в вощёную бумагу, по два, и сунул за пазуху, под сукно, слева, к рёбрам. Материя на стекле живёт считанные дни, и сколько именно — того не знаю ни я, ни те, кто меня учил. Я знал, что жара её губит и что холода в Рио взять негде. У тела стёкла не разобьются, и я их почувствую, ежели что. Тепло моё ей тоже враг — это я понимал. Другого места у меня не было. Пузырёк пошёл в карман.

Новицкий к трапу не вышел. Когда я проходил мимо его каюты, он стоял в дверях, держась рукой за косяк, и смотрел мне вслед. Я поклонился. Он кивнул и не двинулся с места.

* * *

Шлюпок было две. Головнин, спускаясь по трапу, оглядел нас одним взглядом и спросил Муравьёва, все ли. В первую, капитанскую, сели он, Муравьёв, Литке и Врангель, прочих посадили на баркас. Филатов сел у кормы и всю дорогу смотрел на крепость на Змеином острове и что-то считал про себя. Раз он сказал вслух «двадцать шесть», потом «тридцать два», и больше до самой пристани я от него ничего не услышал.

Солнце к девяти поднялось уже высоко, и от воды било в глаза. У пристани ждали экипажи, присланные консулом, с кучерами в ливреях, и сам консул, в мундире с шитьём на воротнике, при шпаге. Коробки на ремне при нём нынче не было. Я узнал его прежде, чем Головнин начал нас называть, и сердце у меня стукнуло раз не в очередь.

— Василий Михайлович, — сказал он капитану по-русски, мягко, с тем же немецким выговором, и поклонился.

— Господин Лангсдорф, генеральный консул, — сказал Головнин, оборотясь к нам.

Лангсдорф посмотрел по очереди на каждого из нас