Кладбище парусников - Игорь Алмазов

— был крайне нерешителен и предпочитал простые телесные удовольствия сложностям государственного управления. При европейских дворах над ним посмеивались, однако именно в его правление португальский двор обосновался в Бразилии и оставался там тринадцать лет. Так что курица в кармане — это не гротеск, а исторический факт. И да, Литке пересказывает это с восторгом, потому что для двадцатилетнего мичмана это самая яркая деталь из всего, что он слышал о короле.

Дышал король.

Разглядел я его не сразу. На пороге Муравьёв поклонился, и мы поклонились за ним, как научил нас в передней консул. Потом прошли вперёд, до середины зала, поклонились второй раз — и только тогда мне стало видно, откуда идёт этот свист на вдохе.

Зал был высокий, с мраморным полом, по которому скользили каблуки, и с потолком, до которого у маляров ещё не дошли руки. Доски над нами были некрашеные, в разводах от сырости. Окна и здесь держали закрытыми. Пот шёл у меня по хребту ручьём.

Он стоял у дальней стены, под балдахином: невысокий, тучный, в синем мундире, при двух лентах и двух звёздах, в шарфе и при шпаге. Он опирался на палку. Стоял и переносил вес с ноги на ногу. С левой на правую, через десяток вдохов — обратно, и опять. Болели обе ноги, и ни одна не держала долго.

Пальцы на набалдашнике были отёчные. Перстень на безымянном врезался в мякоть так, что снять его теперь можно было разве что пилой. Лицо у него было сероватое, с тяжёлой нижней губой, а глаза — небольшие и внимательные: сонного в них не было ничего. У тучного человека в такой духоте я ждал бы лица красного, и серое мне нравилось куда меньше.

К руке перед нами подходили свои. Португальцы в мундирах и во фраках становились на одно колено, целовали руку, лежавшую на палке, и отходили, пятясь. Старик в орденах опускался на колено так долго, что я успел сосчитать, сколько раз хрустнуло в суставе, и вставал, упираясь ладонью в собственное бедро. Весь зал был занят этой рукой. Я один слушал, как он дышит.

Анисимову скажу, что руку целовали другие.

Мы подошли и поклонились в третий раз, и король поклонился нам в ответ. Консул стал рядом с капитаном и переводил.

— Его величество спрашивает, хорош ли шлюп.

— Хорош, ваше величество. Построен в Петербурге, на Охте, в нынешнем году.

— Его величество спрашивает, не тяжела ли вам здешняя жара.

— Тяжела, ваше величество. Люди привыкают.

Король улыбнулся на это коротко, и на улыбку ему тоже понадобился вдох. Он спрашивал ещё, откуда мы идём и нравится ли нам город, и Головнин отвечал на каждый вопрос одной фразой, стоя прямо, и руки его, опущенные вдоль тела, не шевелились. Я знал, перед какими людьми ему приходилось стоять прежде, два года, связанным. Здесь ему, похоже, было легко.

Потом король начал новый вопрос и на середине остановился. Грудь поднялась и опала, и только тогда он договорил. Придворные ждали конца фразы с теми же лицами, с какими ждали её начала.

Так останавливаются посреди фразы больные, у которых в груди стоит вода. Спят они сидя, на трёх подушках, и просыпаются ночью оттого, что нечем дышать.

После вопросов церемоний мейстер стал выкликать нас по одному — по списку, который дал ему консул. Русские фамилии в его устах выходили чужими. Кутыгина он назвал так, что тот, глухой на левое ухо, не шелохнулся, покуда Филатов не тронул его за рукав. Феопемпт, выйдя вперёд, поклонился так низко, что шляпа, прижатая к груди, чиркнула по полу, и лицо у Муравьёва окаменело.

Пока выкликали двенадцать человек, я считал вдохи. Вышло двадцать шесть — вдвое против того, что положено человеку, который стоит на месте и молчит. Я начал второй раз, чтобы проверить, дошёл до девятнадцати и сбился, потому что подошла моя очередь.

Фамилию мою церемониймейстер выговорил в три приёма, с ударением на конце, и я её не узнал. Тобулевич, вернувшийся на место, толкнул меня локтем, и я шагнул вперёд на полмига позже, чем следовало.

Кланяясь, я увидел вблизи руку на набалдашнике. Ногти у лунок синели. Рука у меня сама дёрнулась к его запястью — считать пульс, но я убрал её за спину, как велел Новицкий.

Я вернулся в строй, и мне стало ясно, что это знание мне некуда деть. В первую тетрадь нельзя, она для службы, и король в ней ни при чём. Во вторую тоже нельзя, вторая для правды о своих. Третьей тетради у меня не было. Двадцать шесть вдохов и синие лунки я понёс в голове.

В трёх шагах от меня, у колонны, стоял человек в чёрном, лет пятидесяти, с седыми висками и пятном на манжете. На короля он не глядел. Глаза его были на мне, и по его лицу я понял, что он видел, как я считал.

Король кивнул нам всем разом. Мы вышли, как велит здешний этикет, спиной вперёд, с тремя поклонами, до самых дверей. За дверями Литке — к нему за порогом вернулся язык — схватил меня за рукав и шёпотом спросил, видел ли я звёзды. Ответа он ждать не стал.

* * *

В галерее за дверями придворные разбирались на кучки. Принц вошёл через боковую дверь, которой больше никто не пользовался. Он был в сапогах, в которых только что ездил верхом, с засохшей грязью на голенищах; шпоры звякнули о мрамор, и от него пахло конюшней. Придворные расступились и сделали вид, что не замечают ни сапог, ни запаха. Ему было девятнадцать лет. Высокий и смуглый, он один во всём этом доме двигался, не думая о том, как выглядит со стороны.

Он откинул со лба волосы, и я увидел ладонь. С внутренней стороны пальцев шли мозоли, жёлтые, твёрдые, от поводьев. Такие я видел каждое утро у марсовых, от снастей. У принца были руки матроса.

Принц подошёл к нам прямо, мимо консула, так близко, что я почуял от него конский пот, и спросил по-французски, кто из господ командует орудиями. Муравьёв показал на Филатова.

Разговор у них пошёл по-французски, и я понимал его через слово. Принц спрашивал, правда ли, что карронада годится только в упор, для абордажа, и что на дальней дистанции от неё никакого проку. Филатов ответил пространнее, чем говорил за весь этот день.

— Правда, ваше высочество. На