Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
Я прикидываю что было бы, если бы на престоле был тот же самый Сякухати и мысленно ежусь, нет уж, не надо. У такого никто не смог бы кусок изо рта потянуть… а если был бы Рэндзи? Пожалуй, с точки зрения блага для народа страны лучше правителя не найти, Рэндзи прямой, правильный и смелый. И даже чувство юмора у него имеется, а еще между этими двоими какой-то странный броманс существует, они вроде как друг друга ненавидят, но и жить друг без друга не могут, точь-в-точь Бэтмен и Джокер. Я ухмыляюсь, представляя Принца Рэндзи в черном плаще и с острыми ушами на голове, сидящего на коньке крыши Императорского Дворца и смотрящего в ночь. «Этому городу нужен герой», ха. А вот этому Сякухати облик Джокера очень даже пойдет… «план, Аяко-чан? У меня нет плана… у Императора есть план, у Государя-в-отставке есть план, у Императрицы Рэнки есть план, но разве я похож на человека, у которого есть план? Я как собака, бегущая за повозкой — я не буду знать, что делать, когда она остановится…» — и безумный взгляд его темных глаз. Между тем готова съесть свою шляпу на спор, что у этого гада таки есть план. Просто он слишком сложен для наших заурядных умов.
— Сан-сан? Ты чего? Заболела? — раздается сочувственный голос и я — моргаю, возвращаясь в наш мир. Точно, утро, химэ сидит у зеркала… зеркала? Откуда у нас зеркало, да еще такое большое? В это время зеркала редкость, они больших денег стоят, особенно такие большие. Неужели химэ сама купила? Когда она успела только…
— Со мной все в порядке, моя химэ. — говорю я с поклоном. — Доброе утро. Вижу, что ваша личная служанка уже вовсю старается.
Я присмотрелась к Мышке. Она сегодня была в другом настроении — всё ещё дёрганая, но уже не та, что вчера пыталась сбежать от собственного отражения. Сейчас она осторожно, боясь даже дышать, держала на ладони гребень с перламутровыми вставками, ожидая, пока химэ выберет одну из шпилек.
— А у меня теперь зеркало есть! — гордо заявляет химэ. — Вчера вечером доставили, вот!
— И… кто же такой щедрый? — прищуриваюсь я, глядя на дорогую вещицу. Теперь бы еще второе достать и я увижу, что у меня там на спине…
— Это от Госпожи Сидзуки подарочек! — кивает химэ, доставая откуда-то сложенную бумагу. — Она и письмо прислала — в благодарность за твое сопровождение говорит!
— Хм. — беру в руки письмо и подношу к лицу. Меня обдает смесью ароматов… гвоздика, корица и… сладость сливового меда. Духи Сидзуки, танцевальный след, то, что раскрывается в движении, оставляя за собой шлейф во время взмаха рукавами. Разворачиваю плотную, дорогую бумагу и читаю стихотворение —
Ветка груши ждёт
Холод раннего снега,
Птица сбилась с пути…
Как же сладок на вкус плод,
Если яд в самой сердцевине.
— Хм. — повторяю я, остро чувствуя свою беспомощность в этом мире намеков и иносказаний, вот нет просто написать, что тебе надо. Например «бегите из дворца, идиотки, оно вас сожрет!» ну или «вали Императора, Аяко, вали его к черту!». Но нет, снова намеки на яд в сердцевине. Сердцевине чего? Дворца? Так об этом и стихотворения писать не надо, это как сказать, что солнце светит, а вода мокрая. Тут все с ядом, кроме моей химэ, которая просто не догоняет что вокруг нее гадюки и скорпионы, она безопасна, она наивна и потому все еще жива. Сладок плод? Что за намеки, Сидзука⁈ Клянусь я бы сейчас ее за шею нежно так взяла и потрясла немного, чтобы прекратила ребусами разговаривать, неужели мне и с этим письмом к Сякухати идти придется? Так и так, расшифруй сказанное… не, он даже утруждаться не станет, одно дело письмо от Императора и другое — девичья переписка. Кроме того, Сидзука наверняка не хотела бы чтобы содержимое письма стало достоянием общественности. Так что… придется обойтись своими скромными способностями. Ветка груши… намек на Тоба? Ширакава его тоже с грушей сравнивал, интересно почему? Холод раннего снега, на дворе лето, какой к черту снег?
— Ладно. — говорю я, складывая письмо и возвращая его химэ. — Подумаю об этом потом. А подарок и правда замечательный… — я наклоняюсь к зеркалу и в первый раз за все это время — вижу свое отражение.
Из зеркала на меня смотрела девушка в хитоэ, самая обычная девушка. Волосы — ровные, тёмные, схваченные простой лентой, глаза — обычные, внимательные, чуть заспанные после короткой ночи. Никаких шрамов, никаких отметин, никакой особой отметины. Молодая, симпатичная девушка с темными глазами и черными волосами, таких в этом дворце тысячи… и это хорошо. Я ничем не выделяюсь на их фоне… хотя конечно хотелось бы быть писаной красавицей, но такие видны издалека.
— Хорошее зеркало. — сказала химэ. — Сейчас я вижу, что у меня двое тебя есть!
— Это… было бы удобно. — признаю я, поворачиваюсь спиной и стягиваю с плеча халат-хитоэ, заглядывая за плечо. — И чего у меня там… спина как спина.
— Сан-сама, прикройтесь. Неприлично же. — ворчит сзади Сора.
— По ночам тут шастать в одной набедренной повязке прилично, а спину оголить — неприлично. — я бросаю последний взгляд через плечо. — Ладно, потом.
Натягиваю ткань хитоэ на плечо, выравнивая складки. Полированная бронза зеркала холодна, отражение самое обычное, ничем не примечательное. Я разворачиваюсь к химэ, надо же помочь ей одеться…
Незуми стоит у ложа с гребнем в руках и когда Соно-химэ лишь на чуть-чуть приподнимает подбородок, Незуми уже подхватывает прядь, отводит её в сторону — ровно настолько, чтобы не задеть шпильку, — и закрепляет ленту. Они движутся слитно, словно их связывает упругая невидимая нить, и стоит Незуми чуть сместиться влево, как химэ в то же мгновение качается вправо, открывая ей доступ к узлу волос, а когда мышка ведёт плечом, химэ опускает ладонь на поднос, точно зная, что именно сейчас ей понадобится следующая заколка.
Я смотрю на них, скрестив руки на груди, и чувствую себя лишней; Сора замерла рядом, готовая вмешаться, готовая помочь, но лишь опускает руки, понимая: здесь её помощь, о которой она так переживала, вспоминая битые чашки, излишня.
— Сан-сан, — химэ смотрит прямо на меня через