Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Полуправда далась легко.

Толстой пробежал глазами мои пункты.

— Значит, требуешь дежурную бригаду для тяжелых, а к Кульневу наладить плотную связь.

— Да.

— Втихую?

— Пригоним к нему под нос машину с лекарями. Не думаю, что он будет против.

Давыдов криво усмехнулся:

— Поинтересуется зачем и добавит пару ласковых про тыловых умников, решивших сдувать с генералов пылинки.

— Вот именно. Поэтому, Денис Васильевич, поедешь к нему сам. Соврёшь, что Отряду нужны детали по дорогам и мостам. Выцепишь там толковых гусар, найдешь шустрого казака. Чтобы весть о его маневрах летела к нам незамедлительно.

— Сделаю.

— И главное, если запахнет слишком легкой добычей, задержи его. Хоть на десять минут.

Давыдов посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Чем? Кульнева? Когда он уже в атаку собрался?

— Да чем угодно! Вручи пакет, притащи пленного, наплети про батарею за лесом. Лишь бы это выглядело правдой.

Толстой махнул головой:

— Опеку Яков Петрович не стерпит.

Беверлей, хранивший молчание, придвинул к себе мой список. Заговорил по-деловому:

— Ящики где размещаем?

— Один при легкой «Авроре». Второй держишь у себя. Третий отдашь графу Толстому на случай, если перекроют дорогу.

— Лекарь?

— Бери того, кому доверяешь. Мне плевать на фамилию, лишь бы выезжал по твоему приказу сразу.

— Кто дает санкцию на выезд?

Толстой рубанул с плеча:

— Я. Подпишу приказ по Отряду. При донесении о тяжелом ранении в авангарде Беверлей срывает с места людей, подводу или машину.

— Принято, — кивнул наш лекарь. — Имя Кульнева в приказе писать не будем.

— Само собой, — подтвердил я.

Для Давыдова Кульнев был живым командиром, поэтому лишних вопросов он не задавал.

— Выезжаю до темноты, — сказал гусар. — Про ловушки трепаться не стану. Наведу мосты насчет связи, подыщу немого казака.

— И у костров языком не мели, — бросил Толстой.

— Федор Иванович, я умею быть скучным, когда надо.

Я отвернулся собирая бумаги, но успел заметить как эти трое многозначительно переглянулись. Мне все равно, пусть думают, что я провидец или еще какой волшебник, но пока идет война, они не будут вопросы задавать. Вон, и снайперы, и «Авроры» работают, остальное не важно. Поэтому, они наверняка уже привыкли к моим «выкрутасам».

Начали раскидывать людей. Беверлей затребовал деревянный щит для фиксации ноги и крепкий нож. Я кивнул, все это давно по нескольку раз обсуждалось. Следом он попросил закинуть в ящик хирургическую пилу. Никто не проронил ни слова, война заявляет о себе вот так, будничной просьбой положить костную пилу поближе. Я утвердил и это.

Толстой переписал мой черновик нормальным канцелярским языком.

Натягивая перчатки, Давыдов обернулся у двери:

— Если Яков Петрович спросит, с чего вдруг Саламандра так озаботился тылами, что врать?

— Скажи, уезжаю. И до одури боюсь, что без меня вы тут всё пустите под откос.

Давыдов искренне усмехнулся.

— В это поверят.

— На то и расчет.

Он скрылся в коридоре. Толстой чуть задержался.

— Темнишь ты, Гриша.

— Есть такое.

— Угроза Кульневу серьезнее, чем ты озвучил?

Я покрутил в пальцах набалдашник трости, нащупывая грань, за которую нельзя было заступать.

— Я бы и не заикался, будь это по другому.

Граф не стал тянуть из меня жилы.

— Оформлю всё так, что никто твоей паники не заметит. Но Фигнер тебе плешь проест, если прознает, что ты утаил источник.

— Переживу.

Толстой вышел раздавать команды. В конторе остался только Беверлей. Стоял, не делая вида, что увлечен бумагами. Я прекрасно знал этот взгляд: так врач смотрит на пациента, который только что соврал про симптомы, и ждет, пока тот сломается.

— Вы выдали им не всё, — констатировал он.

— Не всё.

— Мне добавите?

Вот она, неизбежная ложь во спасение. Скажи я правду про будущее — он бы счел меня сумасшедшим. Ему нужен был мотив, а не мои душевные терзания.

— Добавлю, — сказал я. — Есть точные данные: французы открыли на Кульнева персональную охоту. Хотят подловить на преследовании и накрыть огнем на сложном рельефе. Переправа, узкий яр. Об источнике даже не спрашивай.

Беверлей аж рот приоткрыл.

— Насколько доверяете этим сведениям?

— Настолько, что оставляю тебя здесь, а не тащу с собой на юг.

Когда Беверлей уже выходил, я окликнул доктора:

— Услышишь про мост, переправу или засаду — рви с места. Даже если донесение будет кривым.

— Понял.

Тон у него был настолько будничным, что меня немного отпустило. Это бывает, когда затягиваешь страховочный узел, кто его знает, выдержит ли, но ты сделал всё, что мог.

Спустя десять минут на пороге вырос Фигнер. Зашел стремительно, даже не глянув на разложенные карты. По его сжатым челюстям легко читалось: сарафанное радио сработало. Кто-то уже донес, что Саламандра едет на юг.

— Садись, Александр Самойлович, — кивнул я на стул. — Будем отбирать людей.

— Выезжаете лично, — констатировал он.

— Лично.

— Бросаете север.

Сказано было без эмоций, но упрек так звенел. Фигнер уже принюхался к северной линии, дороги, слухи, французские разъезды, Кульнев… А теперь я сдергивал его с готовой диспозиции и швырял в неизвестность.

— Север остается на Толстом, Давыдове и Беверлее с сегоняшними новоприбывшими людьми. А ты нужен мне у Багратиона.

— С какой стати?

— С такой, что там сейчас сплошной туман. Багратиону в уши льют разное: Даву близко, Даву далеко, французов тысяча, французов тьма. Местные врут одно, пленные — другое. А нужен тот, кто не купится на все эти байки.

Фигнер присел.

— Технику берете?

— Одну единицу. И тройку стрелков с Иваном в придачу.

Он подался вперед, вникая в суть.

— Покажем «Авроры» у штабных — начнут клянчить или беречь как зеницу ока. Одинаково паршиво. Машина — козырь на случай, если конный курьер не пройдет.

— Согласен.

Еще около получаса мы обсуждали состав, но в итоге так и остановились на моем варианте. Радовало, что Фигнер не внес изменения, значит и я расту в этом деле.

К полудню наш южный отряд был готов. Из «Авроры» выкинули всё лишнее. Основная медицина оставалась у Беверлея. Меня аж передернуло при виде того, как парни делят бинты и жгуты. Паршиво, когда шансы на выживание зависят от того, в какую телегу бросили рулон чистой ткани.

Толстой подошел к краю стоянки. Внешне —