Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

пока Лера спала в трёх метрах. Сейчас не слушал. Открыл каждый, посмотрел, что длительность стоит и звук идёт, и закрыл на второй секунде, чтобы Артур не успел сказать в этом кабинете ни одного слова. Соглашение о долях с подписями Ланского и Артура открылось сразу, три страницы, и его я тоже закрыл. На всё ушло минут десять. Решал я полгода, и соотношение это мне не понравилось, хотя считать его было уже поздно.

Ройтман положил рядом своё прошлое письмо майору и переписывал названия с экрана в перечень, все шестнадцать подряд, отмечая по письму: это уходило через Олега, курьера Захарова, это весной. На восьмом названии ручка остановилась.

— Вот этого у него не было.

— Не было.

Восьмой. Артур торопливым голосом говорит, что надо убрать, пока не поздно, что варианты есть, радикальные, и что если по-другому не выйдет, он готов. Кого убрать, он не называл. Мне и не надо было. Я слышал эту запись столько раз, что мог бы договорить за него, и всё равно, когда ручка встала на этой строке, поймал себя на том, что не дышу. Ройтман этого голоса не слышал. Он подержал ручку над строкой и ничего к названию не прибавил. Сколько из шестнадцати уходило впервые, я не считал, и Ройтман при мне тоже: довёл список до конца и отложил письмо.

Флешку я вынул и убрал в карман, к ключам. Перечень он дописал от руки в двух экземплярах, подписал оба и отдал мне. Конверт с моей подписью по шву из сейфа он не достал, и я не просил. Чай я допил стоя, крепкий, без сахара, и Ройтман дождался, пока я поставлю стакан с лимоном на дне, и только тогда убрал письмо в папку.

* * *

До Подольска я ехал час и по дороге помнил только флешку в кармане, которую щупал на каждом светофоре, будто она могла выпасть сквозь джинсы.

В кабинете ничего не изменилось с прошлого раза. В Захарове — изменилось.

Он сказал «садитесь», как говорил всегда, и сел сам, и пиджак на нём был серый, как всегда. Но фон у него, зеркальная сталь, в которой я ни разу не прочёл ничего, кроме собственного отражения, сегодня шёл тёплым отблеском, как от лампы в соседней комнате. Во рту у меня встала холодная речная вода, и вкус этот был старый, а отблеск — новый. Он ждал. Ему было интересно. Прежде я этого на нём не видел и теперь не знал, радоваться или нет.

Я достал флешку. В руке она была лёгкая, без колечка, и я, видимо, задержал её в пальцах: он посмотрел на мою руку. С весны я отдавал ему по частям и каждый раз оставлял себе что-нибудь на потом. Сейчас «потом» закончалось, потому что мой бывший компаньон сделал новые шаги. Я положил флешку на стол между нами.

— Здесь всё.

Он не взял её. Посмотрел на флешку, потом на меня.

— Почему вы приняли такое решение?

— Видел сообщения личного офиса Викторова. Теперь ещё и платёж от его имени согласовали.

— И?

— Ройтман представляет его бабушку, Зинаиду Павловну. Если бы Викторов вернулся, она бы знала первой. Он к ней всегда первой ехал. — Я услышал, что сказал «всегда», и про это продолжать не стал. — С ней он не связался. Ройтман бы знал.

Захаров ждал.

— Я думаю, Каспарян нашёл способ получать решения за него. Через офис. Возможно, надавил на управляющего.

— Думаете или знаете?

— Предолагаю, — слово всплыло в голове голосом Ройтмана. — Записи — другое. Они здесь.

— Версия, — сказал он.

Слово он положил на стол ровно так же, как я флешку, и ждал, что я с ним сделаю. Я ничего не сделал. Спорить с ним о том, чего не знал сам, я не собирался, и он, по-моему, это оценил: отблеск по стали не погас.

— Вы занимаетесь Каспаряном. Говорили, что ведете его дело. Здесь то, что я раньше не отдал. Пользуйтесь. Это всё, больше у меня ничего нет.

На слове «пользуйтесь» у меня дёрнулась щека. Сказать я мог больше. Про бабушку с её ста сорока на девяносто и котом, который всю ночь по ней ходил, потому что чует. Про то, как это выглядит, когда от твоего имени платят за склад, а ты про это читаешь на сайте. Ничего из этого я не сказал, потому что у человека напротив про меня была одна версия, и я не собирался её менять.

Он придвинул флешку к себе двумя пальцами.

— Что было удержано?

— Оставшиеся записи. В том числе разговор, где обсуждают радикальные варианты.

— Голос?

— Каспаряна. И Ланского.

Я положил рядом перечень Ройтмана. Он прочёл его сверху вниз, не торопясь, и на одной строке остановился. Я знал, на какой. Отблеск по стали прошёл ещё раз, коротко, и погас. Захаров понял, какого куска у него не было. Он взял ручку, расписался на обоих экземплярах, один вернул мне. При мне он ничего не слушал.

— Спасибо. К источнику ещё вернёмся.

Я промолчал.

Флешка ушла к его бумагам, под верхний лист, и стол между нами стал пустым. Раньше я бы сейчас потянул разговор, спросил бы про сроки или когда ждать ответа, лишь бы последнее слово осталось за мной. Сегодня встал первым. Он кивнул, и всё.

В «Киа» я сидел минуту с ключом в руке и не поворачивал его. Копия лежала у меня в облаке, оригинал у Ройтмана, и считать потери тут было нечего. Считалось другое. Полгода я называл этот остаток страховкой. Сидя с ключом, я назвал его точнее: привычка решать одному и ничего никому не показывать до конца. Макс так работал всю жизнь и считал это силой. Теперь что делать с голосом Артура, который торопится и говорит «я готов», решал не только я, и легче от этого стало ровно наполовину.

* * *

Домой я вернулся затемно. На КПП охранник что-то спросил, а я ответил ему «да» и до сих пор не знаю, на что.

Барон вышел в прихожую, понюхал карман с ключами и ушёл обратно к камину. Я снял ботинки, положил ключи на полку и остался стоять с курткой в руках. Крючок был на своём месте. Я стоял и смотрел на него.

Лера вышла из кухни и остановилась в дверях. С порога не спросила ничего. Подошла и