Великий Кузнец - 3 - Анри Олл
Я посмотрел на клетку. Одеяло лежало внутри, но девочка не сдвинулась с места. Она лежала в том же углу, но теперь её чёрная фигура, сливавшаяся с тенями, хотя и слегка выделялась на светло-серой овчине. Фелид свернулась ещё плотнее, превратившись в тёмный, колючий комок, из которого торчали только острые ушки. Оставлять её здесь, одну, в холодной клетке, посреди шумного двора, где мимо могли ходить люди, где могли лаять собаки, где ночью могло стать по-настоящему холодно… У меня сердце сжалось, но вариантов не было. Внести клетку в трактир? — Лучше не торогать. Выпустить её? — Безумие. Остаться с ней здесь, на улице? — Вариант. Аня ждала внутри, Василий, наверное, уже беспокоился, да и ночь обещала быть сырой и прохладной.
Я быстро спрыгнул с повозки, кивнул Сергею.
— Подожди здесь, — тихо сказал я. — Я быстро.
Он кивнул, его взгляд скользнул к клетке, потом ко мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, сочувствие, может, даже легкий упрёк. Он знал, что такое быть в клетке, знал лучше меня уж точно.
Я зашёл в трактир. Тёплый, густой воздух, напоённый запахами еды, табака и человеческих тел, ударил мне в лицо. Зал был полон: за столами сидели купцы, авантюристы, местные ремесленники, путешественники. В углу гремела нестройная песня. У стойки, заставленной бочонками и бутылями, стоял хозяин, широколицый мужчина с засученными рукавами, вытиравший кружки грубым полотенцем. Я прошёл сквозь шум, ища знакомые лица.
Аню я увидел почти сразу. Она сидела за одним из столов недалеко от камина, где поленья трещали, отбрасывая тёплый, оранжевый свет. Рядом с ней был Василий-купец. Они склонились над разложенными на столе свитками, Аня что-то показывала пальцем, её лицо было сосредоточенным, каштановые волосы, собранные в привычную косу, отливали медью в свете огня. Василий кивал, его умные цепкие глаза бегали по строчкам, борода с проседью колыхалась в такт его тихим вопросам. Они выглядели как деловой тандем: опытный купец и его юная, но расторопная помощница.
Я подошёл, слегка коснулся плеча Ани. Она вздрогнула, обернулась, и её лицо тут же озарилось знакомой, тёплой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она видела меня. Но почти сразу же улыбка сменилась лёгкой озабоченностью: она заметила напряжение в моих глазах, в моей позе.
— Яр! — воскликнула она. — Где ты пропадал? Мы уже начали волноваться. Всё в порядке?
Василий тоже поднял голову, его взгляд оценивающе скользнул по мне.
— Да, мальчик, мы ждали. Уладили дела с участком?
Я покачал головой, постарался, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прозвучала усталость и та тягость, что давила на сердце.
— Нет, я не был сегодня на участке, однако всё в порядке… сейчас есть одно дело, неотложное. Я пока не могу присоединиться к вам за ужином, простите.
Аня нахмурилась, её брови сошлись над переносицей.
— Какое дело? Что случилось? Ты бледный.
— Ничего страшного, — поспешил я сказать, не желая вдаваться в подробности здесь, среди шума и чужих глаз. — Просто… кое-что требует моего внимания, потом я обязательно всё тебе расскажу. В сейчас мне нужно ещё немного времени, вы не ждите, поужинайте без меня.
Василий изучающе посмотрел на меня, его пальцы постукивали по краю свитка. Он словно что-то понял: может, по моему виду, может, по тому, как я избегал деталей. Но он не стал давить, лишь кивнул.
— Ладно, дела есть дела. Но не задерживайся слишком: ночь на дворе.
— Спасибо, — сказал я искренне и, повернувшись к стойке, поймал взгляд хозяина. — Бурдюк чистой воды, — сказал я ему. — И… мясные шарики на палочке, жареные. И пол буханки свежего хлеба.
Хозяин, человек дела, без лишних слов кивнул, полез под стойку. Через минуту он поставил передо мной бурдюк из толстой, дублёной кожи, туго набитый, и деревянную тарелку, на которой лежало с полдюжины шариков из рубленого мяса, обжаренных до румяной корочки, нанизанных на тонкие деревянные шпажки. Мясо дымилось, распространяя аппетитный, пряный аромат: смесь перца, тмина и жареного жира. Хлеб был уже не теплый, но свежий, сегодняшний. Я оплатил (несколько медяков).
С этим нехитрым набором я вышел обратно во двор. Вечер окончательно вступил в свои права: небо над Аргонисом стало тёмно-синим, почти чернильным, на нём уже зажглись первые, медленно плывущие голубые звёзды. Воздух посвежел, запахло холодным камнем, конским навозом и дымом из труб. Под навесом было темно, только отблески фонарей из окна трактира слабо освещали контуры повозок.
Сергей стоял там, где я его оставил, прислонившись к колесу нашей повозки. Его фигура, высокая и худощавая, но с какой-то внутренней силой, сливалась с тенями. Он смотрел на клетку. Я подошёл к нему, и мы оба молча наблюдали за чёрным комочком вблизи серой овчины.
Я медленно, стараясь не создавать резких звуков, положил бурдюк и миску с хлебом и мясными шариками рядом с клеткой так, чтобы спокойно можно было дотянуться. Девочка не шелохнулась, но я почувствовал, как внутри этого тёмного комка нарастает напряжение. Её уши повернулись ко мне, стали похожи на два острых локатора, улавливающих каждый мой вздох, каждый скрип сапога по булыжнику.
Закончив, я также медленно отодвинулся, встал и отступил на несколько шагов назад к Сергею. В клетке ничего не изменилось: чёрный комок по-прежнему лежал рядом с одеялом, не проявляя ни малейшего интереса к пище. Но я заметил, как её нос, чёрный и влажный, слегка шевельнулся. Уловил запах? Возможно. Но двинуться к еде она не спешила. Возможно, не доверяла. Возможно, боль от печати или просто глубокая, въевшаяся апатия были сильнее голода.
Я обернулся к Сергею: его лицо в полутьме было серьёзным, глаза, светящиеся слабым желтым светом, были прикованы к клетке. В них читалась не просто настороженность, а глубокая, почти физическая боль. Вероятно, он видел в ней себя или кого-то знакомого ему раньше: видел ту же клетку, те же прутья, тот же страх и ненависть, смешанные с отчаянием.
— Сергей, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо.
Его мех под