Великий Кузнец - 3 - Анри Олл
Колдун повернул жезл ко мне. Одна из чёрных нитей отделилась от основного клубка и потянулась ко мне. Я невольно отшатнулся, но остановился. Нить коснулась моей левой руки, чуть выше запястья. На мгновение стало холодно, будто прикоснулись льдинкой. На коже, прямо поверх перчатки, проступил бледный, едва заметный серебристый знак — простой круг с тремя пересекающимися линиями внутри. Он тут же потускнел и исчез, растворившись, но я почувствовал слабый, отдалённый толчок, странную связь, тонкую, как паутинка. Она тянулась от меня к клетке, к тому существу внутри.
— Печать переписана, — монотонно произнёс колдун, опуская жезл. — Вы — новый владелец. Она не сможет причинить вам вреда, украсть ваше имущество или сбежать за пределы обозначенного расстояния. Попытка будет вызывать боль, пропорциональную нарушению. В случае неповиновения вы можете активировать печать принуждения, сосредоточив на ней волю. Инструкции — в документах.
Он бросил на меня пустой взгляд и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, растворившись в толпе, у него еще полно работы на сегодня.
Торговец в это время подозвал огромного, грузного оркоида — другого своего раба (уже личного) с тупым лицом и могучей, как ствол дерева, шеей. Тот молча подошёл к клетке, взял её за верхние уголки и, не обращая внимания на слабое шипение и попытки девочки отползти, поднял, как чемодан. Она была лёгкой, почти невесомой в его руках. Оркоид понёс клетку к нашей повозке. Печать на его плече тоже имелась.
Торговец сунул мне в руки свёрнутый в трубку пергамент, запечатанный сургучной печатью с каким-то знаком.
— Документы. Там всё: откуда привезли, возраст, состояние печати, инструкции по уходу и управлению. Теперь это ваша головная боль, юный господин, удачи вам с ней.
На его лице мелькнула неискренняя, жирная улыбка. Он протянул руку.
Я молча отсчитал из кошелька сто серебряников — ровно один золотой. Монеты звякнули в его ладони. Он быстро пересчитал, кивнул, и улыбка стала ещё шире.
— Приятно иметь дело с понимающим клиентом. Забирайте.
Оркоид уже поставил клетку в кузов нашей повозки. Ржавые прутья глухо звякнули о дерево. Существо внутри зашевелилось, слабо, будто после удара. Оно снова свернулось в клубок, уткнувшись лицом в колени, хвост обвился вокруг тела. Более фелид не смотрел на нас.
Я вздохнул, почувствовав тяжесть в груди. Сергей стоял рядом, его взгляд был прикован к клетке: в его глазах читалась смесь сочувствия, настороженности и… понимания, он знал, что значит быть в клетке.
— Поехали, — тихо сказал я. — В трактир.
Мы сели на облучок. Сергей взял вожжи, щёлкнул языком, и лошадь тронулась, медленно разворачиваясь на грязной площади. Я обернулся, ещё раз взглянув на ржавую клетку в кузове. Грязный, замкнувшийся в себе комочек, дрожащий от каждого толчка повозки.
Головная боль — именно так. Я только что купил себе огромную, сложную, возможно, неразрешимую проблему. Десятилетняя девочка-фелид: дикая, агрессивная, травмированная до предела. Что я буду с ней делать? Как её содержать? Как заставить есть? Как… вообще с ней взаимодействовать?
Мы ехали обратно, к «Золотому Якорю», и я сидел, глядя на убегающие под колёсами камни мостовой, пытаясь придумать хоть какой-то план. А вокруг нас шумел город, жил своей жизнью, не обращая внимания на ещё одну сломанную судьбу, купленную и проданную за горсть монет.
Глава 19
Черный комочек
Я купил по пути простенькое большое одеяло на рынке — грубое, но плотное, из неокрашенной овчины, ещё пахнущее дымом и травами, какими-то едва уловимыми ароматами степи. Размером оно было такое, что могло бы укрыть взрослого мужчину целиком. Я развернул его, осмотрел — никаких дыр, шерсть внутри, гладкая кожа снаружи, швы прошиты крепкой бечёвкой. Торговец, сухопарый старик с лицом, покрытым сетью морщин, что говорили о долгих переходах под небом разных осколков, кивнул мне одобрительно, взял один серебряник и пять медяков, пожелал доброй ночи. Цены в столице были высокими, но у меня не было времени, сил и настроения, чтобы торговаться и прицениваться, да и денег было предостаточно.
Вернувшись к повозке, где в клетке сидел наш новый товарищ, я не стал открывать дверцу: боялся, что резкое движение спровоцирует новую вспышку ярости или попытку побега и боль. Я аккуратно, без резких движений, свернул одеяло в тугой рулон, а затем кое-как просунул его между прутьями. Клетка была старой, ржавой, прутья местами погнуты, с отслоившейся краской, что обнажала рыжее железо. Затем я медленно, словно укладываю ребёнка, развернул одеяло внутри, расправил его по дну клетки, стараясь закрыть как можно больше холодного металла, досок и острых заусенцев. Девочка-кэтфолк следила за мной не глазами, а всем телом. Она не поворачивала головы, но я чувствовал, как каждый мой жест отзывается напряжением в её чёрной, взъерошенной шерсти. Фелид лежала, притворившись отрешённой от всего вокруг, в самом дальнем углу, прижавшись спиной к прутьям, обхватив колени передними лапами с тонкими, но острыми когтями. Её хвост был обёрнут вокруг ног, кончик подрагивал мелкой дрожью: не от страха, а от сдерживаемой, кипящей внутри энергии (хотя откуда бы ей быть?). Когда я закончил, она не двинулась, лишь уши с чёрными кисточками слегка повернулись в мою сторону, уловив шорох ткани.
Повозка тронулась, и мы поехали в «Золотой Якорь». Дорога заняла не более получаса, но каждый ухаб, каждый поворот отзывался глухим стуком колёс и лязгом клетки на деревянном кузове. Я сидел рядом с Сергеем, который молча правил лошадью, его янтарные глаза были прищурены, взгляд устремлён вперёд, но я знал: он слышит каждый шорох из клетки, каждый сдавленный вздох, каждый тихий звук, похожий на рычание, приглушённое где-то глубоко в горле. Его собственный мех на плечах и предплечьях временами вздыбливался, когда оттуда доносился особенно резкий звук. Он не оборачивался, не комментировал, но его молчаливая поддержка и понимание висели в воздухе плотнее вечернего тумана, что начал сползать с крыш Аргониса.
Когда мы подъехали к трактиру, двор «Золотого Якоря» был уже полон: несколько повозок, пара навьюченных мулов, двое слуг разгружали бочки