Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Почему в воскресенье? Почему именно Сокольники?
Лука поднял глаза и заговорил, теребя край шапки.
— Староста сказал, так немец велел передать. Высокий немец, в белом. Если Метель придёт сам, деревню не тронут, а Ваньку отпустят. Если не придёт, в полдень жгут и вешают. — Лука помолчал. — Я ему не говорил, товарищ командир. Я вам говорю. Вы решайте. Я вас просить не могу, я знаю, что это такое. Это ловушка.
— Ловушка. Конечно, ловушка.
Вечером Шатров сидел у печи. Отряд спал на лавках и на полу. Хорн сдержал слово: Метель не надо искать, надо позвать. В полдень повесят Ваньку и сожгут деревню. Не пойти — завтра во всех сёлах узнают, что за своими Метель больше не приходит.
Он дотянулся до карты.
— Пойдём, — сказал он утром Стрижову, Пыжову, Кулешову и Жарову, собравшимся у Пелагеиного крыльца. — Но пойдём не туда, куда он нас зовёт.
— А куда же?
— Туда, откуда он сам пришёл.
План сложился под утро. Пелагея встала, подбросила дров, снова легла.
Эскадрон Буряка вместе с броневиком, в баках у которого оставалось бензина километров на сорок, в ночь на воскресенье бьёт по станции, где у Хорна стоят сани, лошади, резерв и склад. Бьёт громко, со всех сторон, чтобы всю ночь было слышно и в Сокольниках, и в Вязьме.
Хорн, сидящий в засаде у Сокольников, получает известие, что горит его база, и должен выбирать: сидеть в засаде и терять базу или снимать людей и терять засаду. Вторая часть была тихая: Шатров, Стрижов, Сабиров и ещё четверо в ту же ночь идут в Сокольники, но идут не лесом, откуда их ждут, а по речке, по оврагу, которым Лука Ефимыч в детстве бегал на мельницу, и забирают Ваньку из избы старосты, где его держат.
— А если Хорн к базе людей не пошлёт? — спросил Кулешов.
— Тогда потеряет базу. Мы потеряем ночь. Ванька потеряет… — Шатров помолчал. — Ничего не потеряет, если мы его заберём тихо.
— А если не заберём тихо?
— Тогда будет громко, Серафим. Но это уже будет моя забота.
* * *
Сабирова убили на подходе, за сто метров до первого огорода.
Шли по ручью. Рыхлый лёд ломался, вода заливала сапоги. Все вымокли до колен. Жаров ушёл с Буряком к станции.
На западе уже гремело. Над лесом поднялось зарево: Буряк начал раньше расчётного времени. Сабиров шёл третьим, с ружьём Кривцова. Оставить его отказался: Федотово.
За ольхой он шагнул на открытое место и упал лицом в ручей. Издалека донёсся сухой щелчок.
Все легли.
Шатров залёг в воде. Ноги быстро онемели. На фоне зарева чернела колокольня. До неё от ольхи метров триста.
Стреляли по силуэту на снегу. Под кустами пока не трогали. Шатров посмотрел на тёмную полосу у обрыва.
Сабиров лежал в трёх шагах, ружьё под ним. Из Казани. Играл пальцами по прикладу, будто на мандолине. Больше Шатров о нём почти ничего не знал.
Стрижов, лёжа рядом, дышал Шатрову в ухо.
— Откуда, товарищ лейтенант?
— С колокольни, наверное. Снайпер. Он видит овраг.
— Значит, он и тут ждал.
— Значит, ждал, Стрижов. Везде ждал.
Холод поднимался к животу. Хорн прикрыл и овраг. Шатров подтянул автомат, показал на нависшие корни.
Под обрывом ручей поворачивал. Туда с колокольни не достать.
Шатров показал туда рукой, и поползли по воде, под обрывом, прижимаясь к корням, и снайпер больше не стрелял. Сабирова оставили в ручье. Забрать его сейчас значило выйти на открытое место и лечь рядом.
У колодца стояла новая виселица. В избе старосты светилось одно окно, у двери никого. Шатров пять минут наблюдал из-за сарая. Без часового. Незачем: здесь ждали его.
— Стрижов, — сказал он шёпотом. — Если через пять минут меня не будет, уводи всех оврагом. Обратно тем же путём, под обрывом.
— Товарищ лейтенант…
— Это приказ, сержант. Это ко мне пришли, не к тебе.
Шатров достал гранату, разогнул усики чеки. Пересёк двор в полный рост. Дверь открылась. В тёмных сенях пахло капустой, из комнаты падал свет. Он толкнул вторую дверь ногой.
За столом под лампой сидел Хорн. Серо-зелёная куртка с широкими карманами, белый балахон на стуле. Лет тридцать пять, узкое лицо, светлые волосы, седина в усах. Рядом с чаем — пистолет. На лавке Ванька, связанный, с кляпом. Больше никого.
Человек за столом поднял глаза от кружки и оглядел Шатрова, гранату у него в руке и палец, продетый в кольцо чеки. Руки к пистолету он не протянул.
— Guten Abend, Herr Leutnant, — сказал он. Потом поправился и сказал по-русски, медленно, с ошибками, но вполне понятно: — Добрый вечер. Я вас ждал. Вы очень… пунктуальный. Для русского.
— Для немца вы очень гостеприимный, — ответил Шатров. — Дверь не заперта. Часового нет.
— Часовой бы вас убил. — Хорн пожал плечами. — А мне хотелось посмотреть. Садитесь, если хотите. Чай есть. Правда, чай немецкий, эрзац. Ваши консервы, говорят, лучше.
Шатров остался у двери. Выдернул чеку, удерживая рычаг. Хорн перевёл взгляд с гранаты на его лицо. Помолчали.
На носу у Хорна шелушилась обмороженная кожа. Он отпил эрзац-чай и поставил кружку.
— Вы моложе, чем я думал, — сказал Хорн. — Мне говорили, двадцать один год. Я не верил. Вы воюете не как двадцатилетний.
— А как же я воюю?
— Как человек, который это уже делал. Много раз. — Хорн отпил из кружки. — На Крите меня учили, что десант погибает на земле в первые два часа. Нас тоже так учили, и нас так и убивали. Греки, англичане, новозеландцы. Мы висели на деревьях, и они стреляли. Я видел, как ваши падают в январе. Как мы на Крите. Я думал, это будет легко. А потом пришли вы, и стало трудно. — Он поставил кружку. — Откуда вы это знаете? Вы не можете этого знать. Вы в армии два года. Где вы учились?
— Вас учили на Крите. А нас в сугробе. Сугроб учит быстрее.
Хорн засмеялся. Смех у него был короткий, сухой, неожиданный, и лицо от смеха сразу стало моложе.
— Хорошо. Не хотите, не говорите. — Он посмотрел на гранату. — Вы понимаете, что за дверью мои люди? Шестнадцать человек. Их было больше, но ваш кавалерист сейчас жжёт мою