Десант. Купол - Андрей Вершинин
— А вы не выйдете, — сказал Шатров. — Я разожму пальцы, и мы тут останемся все трое. Вы, я и мальчишка. Мальчишку жалко. Вас нет.
Хорн посмотрел на Ваньку, затем на руку с гранатой.
— Знаете, как это называется у нас в армии? — сказал Шатров. — Патовая ситуация. Немецкая поговорка: кто первый моргнёт, тот и проиграл.
— Это не немецкая поговорка. — Хорн чуть приподнял бровь.
— Будет немецкая. Вы её запомните.
Хорн опять засмеялся, коротко, и встал. Встал он медленно, держа руки на виду, взял со спинки стула белый балахон и надел его, аккуратно, через голову, а пистолет оставил на столе.
— Сегодня ничья. Мальчика забирайте. Деревню я не трону, я обещал. Я держу обещания, господин лейтенант, как и вы. — Хорн остановился у двери. — Мои люди вас пропустят. До оврага. Дальше не обещаю. Дальше будет война.
— До встречи, гауптман.
— До встречи, Шнеештурм.
Хорн вышел. Негромко приказал что-то по-немецки, из темноты ответили. Шатров перерезал верёвки, вынул кляп. Ванька встал. Левая рука Шатрова всё ещё сжимала гранату; пальцы свело.
* * *
Баню топили в Гридине весь понедельник, три бани сразу: Пелагеину, фроловскую и ещё одну, у вдовы Кошкиной, которая, по словам Пелагеи, была самая жаркая на деревне, потому что покойный Кошкин клал каменку сам и клал с умыслом.
Отряд мылся по восемь человек. Шура осматривала на вшей, каждого второго отправляла стричься. Пыжов работал овечьими ножницами Кошкиной. К полудню остриженные прятали голые макушки под шапки.
— Товарищ санинструктор, — взмолился Стрижов, когда очередь дошла до него. — Меня-то за что? У меня ж причёска. Я ж в Москве в «Метрополе» стригся.
— Вот в «Метрополе» пусть тебе вшей и выводят, — сказала Шура. — Садись.
— Шура, ну хоть чуб оставь!
— Чуб у кавалериста, — сказала Шура и покраснела, и отвернулась, и Пыжов, стоявший с ножницами, крякнул и принялся стричь Стрижова так быстро, что тот не успел ничего сказать.
Пыжов стриг до темноты. Когда очередь кончилась, он сел на крыльцо, положил ножницы на колени и долго сидел, глядя на кучу срезанных волос, светлых, тёмных, рыжих, которую ветер разносил по двору.
— Сабирова стричь не пришлось, — сказал он, не поднимая головы, когда Шатров вышел на крыльцо. — А у него волос был густой. Чёрный, как смола. Я ещё в феврале думал, вот кого стричь буду долго.
— Не надо, старшина.
— Не буду. — Пыжов взял ножницы. — Я так. Для порядка.
Шатров мылся последним, ночью у Кошкиной. После третьего ковша пришлось спуститься с полка. Сабирова забрали из ручья под утро, похоронили у берёз за кладбищем. Хорн оставил пистолет на столе, но на овраг поставил снайпера.
Теперь Хорн знает его в лицо. Стрижова у сарая тоже могли видеть.
На крыльце у Пелагеи сидели Лука и Ванька. Мальчишка в новой рубахе ел кашу. Лука встал, снял шапку, поклонился в пояс.
— Не выдумывайте, Лука Ефимыч.
— Я не выдумываю. Я благодарю. — Лука выпрямился и надел шапку. — Товарищ командир. Ещё одно. Гаврюшка пропал.
— Какой Гаврюшка?
— Сокольнический. Который про Уварово немцам доносил. Со вчерашнего утра его нету. Баба его говорит, на станцию уехал, на санях, с немцами. А перед тем… — Лука посмотрел на Пелагею. — Перед тем у меня выспрашивал, где отряд ночует, когда в Гридине. У кого. В какой избе.
Пелагея смотрела на огоньки в деревенских окнах. Затем придвинула к Ваньке чугунок.
— Кашу доедай, Ванька, — сказала она наконец. — Остынет.
Глава 17
— Пятое апреля, — сказал Кулешов, поднимая голову от листка, исписанного цифрами. — По формуле Гаусса. Юлианский календарь, поправка на тринадцать дней. Пасха в этом году пятого апреля.
— Я знаю. — Пелагея не обернулась от печи.
— Откуда же вы знаете, Пелагея Ивановна?
— Отец Никодим в тридцать седьмом сказал, перед тем как его увезли. Сказал, до сорок пятого года запомните, я вам на каждый год скажу. Я и запомнила.
Кулешов посмотрел на расчёты. Остатки от деления на девятнадцать, четыре, семь — полстраницы. Сложил листок, убрал. Нюрка и Митька переглянулись на полатях.
Кулешов не обиделся. Он сказал, что формула всё равно красивая, а у отца Никодима была хорошая память, и что если бы отец Никодим учился на мехмате, из него вышел бы толковый вычислитель. Пелагея ответила, что отец Никодим был толковый поп, и этого хватало.
Куличи пекли с утра, в субботу. Мука была немецкая, со станции, последний мешок, который Пыжов держал в неприкосновенном запасе с февраля и выдал только после того, как Пелагея пообещала ему первый кулич. Изюма не было, изюм заменили сушёной черникой, которую Нюрка и Митька набрали ещё прошлым летом и которая хранилась у Пелагеи в холщовом мешочке на гвозде.
Со всей деревни собрали три десятка яиц. Митька опускал их ложкой в чугун с луковой шелухой, доставал, смотрел на свет. Бледное — обратно. Пелагея не торопила.
Лёня Вишняков сидел рядом с Митькой на лавке и подавал ему яйца по одному, и оба молчали с одинаковой серьёзностью. Шура, проходя мимо с миской, сказала, что эти двое друг друга стоят: один красит до утра, другой до утра подаёт. Нюрка с полатей добавила, что Лёня красит лучше, потому что у него пальцы длинные, и Лёня покраснел и уронил яйцо, и оно треснуло, и Митька объявил, что треснутое красить нельзя, его надо съесть сразу, и съел.
Вадик Морозов, восемнадцатилетний, из второй волны, прибившийся к отряду в феврале у Луг, помогал Пелагее таскать дрова. Таскал он их молча, охапками больше себя, и Пелагея говорила, что Вадик у неё в хозяйстве лучший работник со времён покойного мужа, который тоже таскал дрова молча, потому что был немой от рождения.
Вадик молчал. Только Жаров, за которым он всюду ходил, знал: из Калуги, три сестры, хочет стать сапёром.
— Пелагея Ивановна, — произнёс Шатров, когда куличи стояли уже в печи и по избе поплыл такой запах, что даже Пыжов, сидевший у двери, перестал считать банки. — Может, вам с внуками в Дорогобуж на праздник? Там больница, там партизаны, там спокойнее.
— Пасху, командир, в