Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Гаврюшка пропал. Вы сами слышали.
— Слышала. — Она вынула из печи противень, оглядела куличи, поставила обратно. — Пусть пропадает. Гаврюшка всю жизнь пропадал. То в город за водкой, то от жены к Нюшке Кривой, то к немцам. Никогда не пропадал только от меня, потому что я ему самогон давала в долг. — Она закрыла заслонку. — Я от своей печи никуда не пойду. Ни на Пасху, ни после. Мне бежать поздно, командир. Мне шестой десяток.
К обеду из соседней деревни пришёл Сивоконь, пешком, в начищенных сапогах, с мешком за спиной. Мешок он поставил у порога и сказал, что это от эскадрона, к празднику.
— Что там? — спросила Пелагея.
— Сахар, хозяйка. Пуд. Товарищ капитан Буряк на немецком складе в Бекетове нашёл. Говорит, на куличи.
— Пуд сахара. — Пыжов медленно встал с лавки. — Пуд. Сахара. А мне товарищ капитан говорил, что у него сахару нет.
— Для вас нет, старшина, — сказал Сивоконь. — Для вас у нас никогда нет. А для Пелагеи Ивановны есть.
Он не сказал, для кого ещё, но все в избе посмотрели на Шуру, которая стояла у стола и растирала в миске белок. Шура, не поднимая головы, сказала, что если старший сержант такой хозяйственный, то пусть садится и растирает сам, у неё уже рука отваливается.
Сивоконь сел рядом с Шурой, взял миску. Расплескал белок. Она отняла, показала, вернула. Полчаса говорили только о белке. Пелагея прошла мимо Шатрова, шепнула:
— Ну вот. А ты говорил, думает.
Шатров оставил в Гридине двадцать пять человек: Пыжова, Стрижова, Кулешова с миномётом, противотанковое ружьё. Выставил посты на трёх дорогах, у реки и на огородах.
Остальных с Жаровым отправил к больнице. Буряк стоял в пяти километрах, в соседней деревне. Хорн знает избу. Когда придёт — неизвестно.
* * *
В полночь вся деревня сидела за столами. В избе все не поместились, и столы вынесли на улицу и поставили в ряд вдоль Пелагеиного двора, от крыльца до колодца. Застелили их скатертями, какие у кого были, и простынями, и одним парашютным куполом, который Пелагея достала из своего сундука и расстелила сама, сказав, что шёлк теперь всё равно не валюта.
На столах стояли куличи, высокие, с белыми шапками из взбитого с сахаром белка, и миски с крашеными яйцами, и немецкие консервы, которые Пыжов на этот раз выдал без всякого рейтинга, и самогон в бутылях.
Горели лучины и две керосиновые лампы, трофейные. Ночь была тёплая, первая тёплая ночь в году, с оттепелью, с запахом мокрой земли и талого снега, и с крыш капало.
Пелагея встала во главе стола с куличом. Попа в Гридине не было с тридцать седьмого. Она перекрестилась.
— Христос воскресе.
— Воистину воскресе! — ответила деревня.
Отряд тоже ответил, кто вслух, кто беззвучно, одними губами. Стрижов, комсомолец, ответил громко и сам удивился. Кулешов, неверующий по убеждению, ответил тихо и добавил, что это, в сущности, астрономический праздник, связанный с весенним равноденствием, но никто его не слушал. Пыжов перекрестился. Шатров не помнил, чтобы Пыжов когда-нибудь крестился.
Потом бились яйцами, все, парами, через стол, и деревня кричала, и хохотала, и каждый разбитый носок встречали стоном. Чемпионом оказался Пыжов, который победил Стрижова, победил Лёню, победил Митьку, отчего Митька чуть не заплакал, победил Кулешова, победил трёх баб подряд и Пелагею, и, только когда Шура, прищурившись, потребовала показать ей яйцо поближе, выяснилось, что яйцо у Пыжова деревянное, точёное, покрашенное в луковой шелухе вместе с остальными.
— Товарищ старшина! — закричала Шура на весь двор. — Это ж подлог!
— Это не подлог, это резерв, — сказал Пыжов с достоинством. — Мне его в Гридине ещё в январе один дед выточил. За банку сардин.
Пыжову не давали сесть. Шура хлопала себя по коленям, Лёня выговорил «товарищ старшина» без запинки и сам удивился. Митька забрался к Пыжову, потянулся к деревянному яйцу.
— Пелагея Ивановна, — крикнул через стол Жаровский хвост Вадик Морозов, и все обернулись, потому что Вадик заговорил впервые за вечер. — А правда, что ваш муж немой был?
— Правда, сынок. От рождения.
— А как же вы с ним жили?
— Хорошо жили. — Пелагея отломила кусок кулича. — Сорок лет. Я говорила, он слушал. Лучше мужа во всём уезде не было. Бабы завидовали. Их-то мужья разговаривали.
Двор снова грохнул хохотом, и Вадик покраснел до ушей и больше в тот вечер ничего не спрашивал.
Шатров ел кулич с черникой. На первом курсе ходили ночью к собору смотреть крестный ход. Ротный месяц ставил в наряды. Дома Пасху не отмечали: мать, учительница физики, в бога не верила, отец был в разъездах.
Теперь вокруг спорили над яйцами люди, которых он знал три месяца. За столом теснились, подливали друг другу, тянули через двор кулич.
Первая ракета взлетела над рекой в начале третьего.
* * *
Часовых у реки и на Кузьминской дороге сняли без выстрела. Над двором вспыхнула белая ракета. Пулемёт ударил из-за бани вдоль столов. Шатров рухнул на землю. Рядом закричала женщина, сверху посыпались срезанные ветки. Били по Пелагеиному двору.
— Кулешов! Баня!
Через полминуты хлопнул миномёт. За баней рвануло, пулемёт стих. Стрижов с пятёркой побежал к реке вдоль плетней. Пыжов бил по чёрным шинелям на огородах. С Кузьминской дороги ударили автоматы, на околице ответили.
Шатров добежал до колодца, пригибаясь, и там, за срубом, нашёл Пыжова, который лежал на боку и менял диск.
— Дети где, старшина? Дети в избе?
— Не знаю, товарищ лейтенант. Не видел. Тут как началось, все под столы, кто куда. — Пыжов вставил диск, передёрнул затвор. — Пелагеи тоже не видать.
— Вадик! — Шатров увидел Морозова у плетня, с противотанковым ружьём Кривцова, которое тот таскал после Сабирова. — Беги к Кулешову. Скажи, по огородам, за Пелагеиной избой, где хлев. Пять мин. Потом переносит на реку.
Вадик побежал, пригнувшись, и Шатров потерял его из виду.
Пелагея вывела детей через задний двор.
Шура потом рассказала: Пелагея схватила Нюрку и Митьку, позвала соседских. Повела через двор, мимо хлева к лесу. Девять детей, от трёх до двенадцати.
Дети держались цепочкой, шли вдоль плетня. У конца плетня Пелагея пропустила всех вперёд, указала на лес.
Дети побежали по выгону. Пелагея повернулась к огородам. Шура видела, как она упала, когда Митька добрался