Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Всю дорогу от метро до дома мы то и дело останавливались и целовались. А потом ещё, наверное, четверть часа занимались тем же самым прямо у её двери. К этому моменту моя голова, похоже, окончательно отключилась и существовала где-то отдельно от остального организма.

Спугнули нас медленные шаркающие шаги. Кто-то поднимался по лестнице.

— Ну всё, — шепнула мне на ухо Татьяна, в последний раз прижалась губами к моей щеке, повернула ключ в замке и юркнула в квартиру.

Я остался стоять посреди лестничной площадки. Только теперь голова начала понемногу соображать, а ещё я увидел, что по лестнице тяжело поднимается какой-то мужичок преклонного возраста. Он часто дышал, медленно переставлял ноги и цеплялся рукой за перила.

Я постарался сделать максимально невозмутимое лицо и поспешил вниз на улицу.

Домой я, само собой, вернулся поздно. Родители и сестрёнка уже спали, и только бабушка преданно ждала меня на кухне.

Когда я повернул ключ в замке и, стараясь не шуметь, принялся снимать в прихожей обувь, бабуля вышла в коридор. Укоризненно посмотрев на меня поверх очков, она негромко спросила:

— Лёша, ну что же ты так поздно?

Я шёпотом, чтобы не будить родителей, принялся оправдываться:

— Бабуль, да мы с Татьяной в кино ходили. А потом я её до дома провожал, вот время и пролетело.

— Ну ладно, — махнула рукой она, и взгляд её сразу же потеплел.

— Дело молодое. Иди, Лёша, мой руки, а я тебе пока ужин поставлю греться.

С этими словами она снова скрылась на кухне. Повесив куртку и шарф на плечики, я на цыпочках прошмыгнул в свою комнату.

Пока переодевался в домашнее, подумал, что неплохо бы почитать чего‑нибудь перед сном. Я, помнится, Фенимора Купера ещё не закончил, а толстый томик так и валялся на прикроватной тумбочке рядом с будильником и ночником.

Натянув треники и майку, я взял книгу, чтобы посмотреть, на чём там остановился. Открыл — и из неё вылетел сложенный вдвое листок. На нём аккуратным почерком был записан телефон Фёдора Павловича.

«Вот же я балбес! — мысленно выругался я, подбирая бумажку с пола. — Обещал ведь ему позвонить, а сам напрочь всё позабыл и замотался с этими школьными репетициями».

А я ведь специально сунул этот листок в книгу, чтобы он не потерялся. И мало ли кто мог его случайно выкинуть, приняв за ненужную бумажку. Вот и придумал себе надёжное местечко — и благополучно забыл о нём.

Дав себе обещание обязательно набрать Фёдору Павловичу завтра же, я положил листок с его номером на самое видное место, то есть на письменный стол, и направился в ванную мыть руки. Пока я у себя в комнате рефлексировал, бабуля уже вовсю гремела сковородкой на кухне, накладывая мне разогретый ужин в тарелку.

И что вы думаете? После того как я сытно поужинал, сходил в туалет и отправился к себе в комнату, пожелав бабуле спокойной ночи, я вытянулся на кровати и взял в руки книгу. Нашёл то самое место, где остановился в прошлый раз, и честно прочитал пару страниц. Однако потом со вздохом отправил томик Фенимора Купера обратно на прикроватную тумбочку, поскольку глаза, откровенно говоря, слипались.

Оно и немудрено: сколько я сегодня успел сделать! И в кино с Танькой сходил, и заводским музыкантам показал, на что наш ансамбль способен. А ведь на все эти дела требовались физические ресурсы, которые я после операции так до сих пор толком и не восстановил. Повернувшись на бок, потому как лежать на животе мне было ещё строго‑настрого запрещено, я закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокий сон.

Снилась мне какая‑то полнейшая чертовщина. Будто мы с пацанами из ансамбля стоим на огромной, залитой светом сцене. Я держу в руках микрофон, что‑то уверенно говорю, а полный зрительный зал неистово хлопает, топает ногами и хором требует спеть какую‑то песню ещё раз. На бис. И вот в этом самом сне меня накрывает ужас, потому что я внезапно осознаю, что напрочь не помню слов и вообще не знаю, что это за песня. Я судорожно пытаюсь вспомнить слова или хотя бы мелодию — того, что требует народ…

И тут прямо над ухом истошно, на всю комнату заорал будильник.

Я дёрнулся, но глаз открывать не стал. Так и лежал в полудрёме, упрямо кутаясь в одеяло, прекрасно понимая, что стоит мне сейчас сделать хоть одно резкое движение и окончательно проснуться, как все обрывки этого странного сновидения испарятся сами собой, словно утренний туман. Именно в этот момент меня по‑настоящему волновал только один‑единственный вопрос: что, чёрт побери, за песню так отчаянно просили нас спеть люди в том зрительном зале?

Я ещё минут десять повалялся в кровати, упрямо пытаясь натянуть одеяло на уши и снова заснуть, но из этой затеи, честно говоря, ничего не вышло. То ли я слишком сильно напрягал извилины, пытаясь вспомнить неуловимый мотив из сновидения, то ли мне просто приснилась какая‑то полнейшая ерунда, и я теперь по совершенно непонятной причине забивал себе голову этой чепухой.

В конце концов я сладко потянулся и встал с кровати. На удивление, сегодня живот вообще меня не беспокоил. Зато мочевой пузырь яростно орал дурниной, что если я прямо сейчас не дойду до туалета, то обязательно произойдёт неприятный конфуз.

Сегодня, если честно, я планировал устроить себе самый настоящий день тюленя. Ничего не делать, и после семейного завтрака завалиться обратно в кровать и проспать до обеда. Ну или, на худой конец, поваляться с книжкой, листая Фенимора Купера.

Ещё за столом мама заботливо поинтересовалась, как там продвигаются дела с концертом на Восьмое марта. Я лениво заверил её, что всё находится под полным контролем комсомольского актива.

Но дальше всё пошло не по сценарию. Мой грандиозный план по тотальному ничегонеделанию советский быт разрушил в одночасье.

Сначала мама, критически осмотрев недра холодильника, снарядила меня в магазин. Пришлось топать на мороз, чтобы купить продуктов — а то, по её меткому замечанию, у нас в холодильнике мышь повесилась. Стоило мне с полными авоськами вернуться из гастронома в тёплую квартиру, надеясь, что долг перед семьёй и родиной выполнен, как я тут же был торжественно отправлен на второе задание — гулять во двор