Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

— Глаз у госпожи острее соколиного… — пробормотал он, кланяясь сидя. — Бывший, госпожа, бывший мелкий писец третьей руки при счётной палате нашего досточтимого наместника, господина Фудзивары-но Канэмити. Выгнали меня по весне за пристрастие к чашке сакэ…

— И кто же это у вас в уезде такой грамотный завёлся, про кого слепцы уже песни как про святого защитника поют? — я чуть подалась вперёд, оперевшись подбородком на сплетенные пальцы, и без лишних слов подвинула по доскам стола маленькую серебряную пластинку.

Бывший писец икнул, моментально протрезвев наполовину, воровато накрыл серебро сухой ладонью и затравленно оглянулся на закрытые ставни, за которыми шумел ночной ветер.

— Не губите, госпожа… — зашептал он одними губами, пересев ближе к нашей скамье. — Про то вслух при стражниках наместника скажешь — враз язык клещами вырвут. Чистая правда в песне поётся, чтоб мне завтра света белого не взвидеть! Был у нас в управе старший учётчик, звали его Оно-но Садатоси, а по матери он из местного служилого рода Ватанаба. Тишайший человек! Тридцать лет реестры вёл, каждый рисовый сноп в уезде знал наперечёт, мухи сроду не обидел! И дочка у него росла, Кохару, шестнадцать вёсен только минуло — лицом чистая бодхисаттва, и грамоте отцом обучена лучше столичных женихов. Наместник наш, господин Канэмити, как ее на осеннем празднике увидел, так и потерял покой: пришли, мол, девку в поместье, пусть в моих внутренних покоях прислуживает. А Садатоси возьми, да и откажи — вежливо, по-писарски, мол, просватана уже дочка за младшего сына главы рода Ватанаба, нельзя обычай рушить…

Писец судорожно сглотнул, спрятав серебро за пазуху, и понизил голос до едва слышного сипа:

— Ну а через неделю в старых податных книгах семьи Ватанаба и самого Садатоси вдруг всплыла такая недоимка за десять лет, что хоть три жизни продавай — не расплатишься. Только говорят, госпожа моя, что недоимка та чужой рукой поверх старой туши приписана! Род Ватанаба — под корень: земли описали как выморочные и казённые, старших в колодки, младших согнали с наделов без права носить мечи. Самого Садатоси бросили в яму дознания, а дочку его, Кохару, забрали в поместье наместника «для допроса как свидетельницу утайки». Через месяц выдали отцу рогожный куль. Сказали — болотная лихорадка скрутила девку в три дня. Только почему-то хоронить её велели в забитом гробу и без омовения…

За столом повисла такая густая, звенящая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль в плошке с рапсовым маслом. Мицусада медленно поднял голову; его широкое лицо в неровном рыжем свете светильника казалось отлитым из тёмной меди.

— Вот как… — я прищурилась. — Продолжай, добрый человек, продолжай.

— Да, что же этот писарь сделал? — заинтересованно придвинулся чуть ближе Алый Великан. — Взял меч и пошёл к воротам наместника дабы позор со своего имени кровью смыть?

— Какой там меч, господин воин! — горько махнул рукой пьянчужка. — Садатоси сроду тяжелее каменной тушечницы сузури ничего в руках не держал! Вышел он из ямы, похоронил дочку у старого храма, поклонился наместнику в пояс да и вернулся за свой столик в управу. Ещё полгода сидел, как мышь, счета сводил, списки составлял… все уж думали — совсем умом тронулся старик от горя. А в начале лета исчез. И вместе с ним исчезли все уцелевшие ронины из разоренного рода Ватанаба, человек под тридцать, и все копии дорожных и податных книг уезда за три года! С тех пор у господина Канэмити ни один богатый караван без убытка не проходит. Причём казённую подать Садатоси демонстративно не берёт — только купеческий товар тех торговцев, что с наместником в доле, а половину отбитого зерна и соли по ночам подкидывает в самые голодные деревни! Оттого его мужики и кличут Мори-но Кандзигато, и ни одна собака в уезде его следов страже не укажет, хоть ты их калёным железом жги! А сам наместник теперь за своим тройным частоколом сидит, всех стражников вокруг спальни собрал и носу на тракт высунуть боится!

— Интересно девки пляшут. — говорю я, наклонив голову. — Значит Лесной Казначей…

— Так тут еще и танцовщицы есть⁈ — радуется Алый Великан. — Где⁈

Глава 11

Проснулась я от неуверенных пробных трелей цикад, которые начинали распеваться с утра, пытаясь попасть в общий хор. Ближе к полудню, когда солнце встанет высоко и от летней жары будет некуда деваться этот хор наберет силу и слаженность и от несмолкаемого гудения уже никуда не денешься.

Спать в общем зале я вчера не осталась — близость к столице имела свои приятные стороны, и в «Приюте Вечерней Сосны» для знатных путников и государевых гонцов держали три отдельные чистые комнаты во втором ярусе над задней галереей. Хозяин вчера чуть ли не на четвереньках ползал, расхваливая эти покои: мол, и доски пола там скобленые, и свежие камышовые циновки татами уложены, и даже настоящий полог от комаров имеется.

Полог — грубоватая зеленоватая сетка кая из неплотно тканой конопляной пряжи, растянутая на верёвках за четыре угла комнаты, — действительно спасал от болотного гнуса, который всю ночь тоненько и злобно зудел снаружи. Зато воздух внутри этого зелёного куба к рассвету застоялся так, что его хоть ножом режь. Нижнее льняное косодэ противно липло к лопаткам, волосы на затылке взмокли, а в комнате тяжело стоял горьковатый, дурманящий дух жжёной полыни и сосновой хвои — с вечера в глиняной курильнице каяриби у порога тлели сухие пучки травы, чтобы выкурить мошкару.

Я со стоном выкатилась из-под сетки на голые, чуть прохладные доски пола, первым делом нащупав у изголовья кожаный чехол с двустволкой и сумку с капсюлями, толкнула бамбуковую решётчатую раму ставни, выходившей в сторону сада и конюшен.

Легче почти не стало. Солнце ещё только-только подбиралось к верхушкам криптомерий, а от прогретой за вчерашний день земли и густых зарослей лопухов за оградой уже поднималось влажное, парное марево, от которого мгновенно покрывалось испариной лицо.

Бай Лин, спавшая поперёк входа на отдельной циновке, поднялась без единого звука за секунду до того, как я коснулась ставни. Она уже успела аккуратно подколоть тяжёлые косы, одёрнуть лёгкую дорожную куртку без рукавов и теперь молча протягивала мне деревянный гребень и чистую холщовую тряпицу.

— Спускаемся, — коротко кивнула я, закалывая волосы