Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Заведение носило гордое название «Приют Вечерней Сосны», хотя пахло внутри вовсе не сосной, а прогорклым рапсовым маслом из железных плошек-светильников, мокрой пенькой, прелой соломой и дешёвым варевом. Когда три десятка самураев Тайра ввалились под низкие закопчённые балки общего зала, немногочисленные постояльцы — пара мелких коробейников с плетёными коробами за спиной, четверо погонщиков быков и тощий человек в потёртом до блеска тёмно-синем одеянии мелкого уездного служащего — синхронно вжались в стены и бухнулись лбами в затоптанный земляной пол.

Хозяин таверны, лысый, юркий мужичок в засаленном конопляном переднике поверх короткого кимоно косодэ, засуетился так, словно к нему пожаловал сам Государь-Император со всем двором. Через десять минут на длинных дощатых столах перед нашими бойцами уже дымились глубокие деревянные бадьи с мугимэси — сероватой кашей из перловки и ячменя, в которую для приличия добавили горсть бурого нешлифованного риса, — глиняные миски с густой похлёбкой добу-дзиру из редьки дайкон и разваренного соевого творога тофу, плошки с квашеными в рисовых отрубях баклажанами и полоски жёсткого, как подошва, вяленого тунца кацуо, которого приходилось буквально строгать ножом, а на мой взгляд тут скорее напильник был нужен.

Передо мной Хозяин с троекратным поклоном поставил самую первую и самую чистую лаковую плошку — видимо, рассудив, что раз единственная женщина в отряде сидит во главе стола по правую руку от двухметрового сотника в багровых латах, то спорить с её статусом себе дороже.

Мицусада, зачерпнув кувшинчиком мутную, белесую бурду из принесённого глиняного бочонка, осторожно понюхал её, сделал глоток и страдальчески поморщился всей своей изрезанной шрамами физиономией.

— И это они называют сакэ? — снова завел он свою шарманку. — Вода из болотной канавы, в которой три дня вымачивали старые тряпки!

— Да, да. — киваю я, рассеяно выбирая кончиками палочек кусочки маринованной редьки. — Слышала я что настоящее сакэ есть полагается, а не пить и что оно только изо рта юных жриц-мико выходит. Ей-богу меня сейчас вырвет, Мицу. Пей что дают.

— Я лучше чаю попью. — ворчит Алый Великан и девушка в коричневом косодэ приносит ему чайник и чашку, стрельнув испуганно-восторженным взглядом по его алым доспехам.

В дальнем углу зала, прямо на ворохе сухой соломы у глиняного очага, сидел слепой странствующий монах бива-хоси в заплатанном сером одеянии, с гладко выбритой макушкой и четырёхструнной лютней-бива на коленях. До нашего появления он тихо перебирал струны, но стоило бойцам «Алых Нобори» рассесться за столами и приняться за кашу, как один из подвыпивших погонщиков быков бросил к ногам слепца медную монетку и негромко попросил:

— Спой-ка нам чего-нибудь… чтоб за душу брало.

Хозяин таверны испуганно замахал было на погонщика полотенцем, покосившись на наши багровые доспехи, но слепой монах лишь склонил голову набок и ударил широким деревянным бати по деке. Звук вышел глухой, тревожный, точь-в-точь похожий на стук копыт по деревянному настилу моста, а следом струны зазвенели тонко и жалобно, будто осенний ветер в бамбуковой роще.

Пел он, разумеется, якобы про стародавние времена и далёкую провинцию Цукуси, но… что-то знакомое было в его словах.

«…Была у старого учёного мужа в долине одна-единственная ветвь цветущей сливы, чистая, как утренняя роса, — глухо рокотала бива под пальцами слепца, и притихшие коробейники у стены начали едва заметно покачивать головами в такт. — Но прилетел из столицы прожорливый фазан в лиловых одеждах, захотел обломать белые лепестки для своего гнезда. Сказал отец: „Не для клетки выращена моя птица“. И тогда фазан не обнажил когтей, нет — он лишь прочертил чёрным пером по долговым свиткам, и обратилось честное имя в прах, а весенняя ветвь увяла в каменном подземелье от злой лихорадки…»

Бати снова с размаху ударил по струнам, высекая резкий, сухой щелчок, от которого даже жующий вяленого тунца Мицусада перестал двигать челюстями и повернул голову к очагу.

«…И ушёл тогда старый муж в зелёные горы, где плачут дикие обезьяны, и собрал под крыло тех, у кого отняли мечи и рисовые поля! Не берёт Лесной Казначей последней горсти проса у вдовы, не трогает паломника с посохом и нищего монаха! Но горе богатому каравану, что везёт шелка и серебро в сундуках жадного фазана: выйдет из тумана невидимая рать, взвесит неправду на точных весах, заберёт купеческое добро и разбросает по лесным деревням мешки с рисом и солью, чтобы не плакали голодные дети до новой весны! Бьются в бессильной ярости стражники у ворот, шлёт фазан гонцов за подмогой, да только не поймать сетями горного ветра, пока помнит земля слёзы погубленной девы…»

Когда последняя нота затихла под закопчёнными балками, в зале повисла странная, натянутая тишина. Погонщики быков и даже юркая подавальщица в коричневом косодэ смотрели на слепого сказителя с тем самым тихим, упрямым обожанием, с каким забитые люди во все времена смотрят на того, кто осмелился дать сдачи сильным мира сего. А вот тощий человек в потёртом до блеска тёмно-синем одеянии мелкого уездного служащего за дальним столиком торопливо опрокинул в себя чашку мутной бурды и попытался спрятать лицо в воротник.

Вот тебе и раз, подумала я, откладывая палочки. Значит, для столицы он — кровавый разбойник с большой дороги, который душит купцов верёвками, а для местных крестьян и бродяг — благородный мститель и защитник бедных, который грабит богатые обозы и подкармливает голодные деревни? Хотя одно другому совершенно не мешает: любой нормальный партизанский командир в первую очередь обеспечивает себе лояльность местного населения, потому что без поддержки деревень в лесу и месяца не протянешь. Значит Робин Гуд… а мы получается — карательный отряд, высланный из столицы по его душу, дабы помочь шерифу Шервудского Леса?

— Эй, почтенный! — негромко окликнула я тощего человека в синем одеянии, кивнув Бай Лин, чтобы та отнесла слепому музыканту миску с горячей кашей и пару монет. — Сдаётся мне, эта песня сложена вовсе не про далёкую Цукуси. Ты ведь из уездной управы будешь? Вон и на правом рукаве у тебя пятна от туши въелись так, что никакой щёлок не отстирает, и за поясом медный футляр ядатэ для кисточки торчит.

Тощий вздрогнул всем телом, попытался было спрятать руки с длинными, кривыми от многолетнего держания кисти пальцами в широкие рукава, но под тяжёлым взглядом