Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Глубоко за полночь прискакал заляпанный грязью казак. Заметив на сургуче личную печать Толстого, дежурные сразу потащили его ко мне. Судя по пометке на конверте, депешу отправили еще вчера утром. Моя инструкция физически не успела бы лечь на стол Толстому. Хронология трещала по швам.

Почерк внутри оказался скачущим и кривым. Писал какой-то урядник.

«Облегченная Аврора, доктор Беверлей с командой и две лазаретные фуры к точке сбора не вышли. Крайний раз замечены у съезда к старой переправе. На том берегу маячат польские уланы. Выслали конный поиск».

Гонец-казак расписал следы отхода. Команда Беверлея забрала перевязочный материал, спирт и легкую поклажу. Тяжелое бросили. У поврежденной фуры остались глубокие отпечатки от носилок — раненых перегружали в другие повозки. Саму битую телегу развернули поперек колеи, чтобы задержать конницу. Дальше по дороге валялось надрубленное дерево, которым явно пытались перегородить просеку.

— Грамотно отходили, — бросил Фигнер.

Я с шумом выдохнул. Уланы ударили с тыла, затем попытались зайти с фланга, отрезав голову колонны. В одном месте грунт был изрыт копытами — там конвой принял первый наскок. Нашли сломанную пику, два стреляных русских патрона, обрывок темляка и кровь на молодой осине.

— Сколько их было? — спросил Фигнер у посыльного.

— Больше двух десятков. После сшибки часть улан ушла наперерез.

— А за подмогой они послали?

— Казаки взяли след одиночного всадника в сторону западного тракта. Пустили за ним двоих.

Разведчик ткнул пальцем в карту западнее деревни.

— Если улан пошел за подкреплением, у графа Толстого считанные часы. Часов двенадцать при идеальном раскладе.

Казак сообщил, что граф Толстой готовил спасательную экспедицию. Прямую атаку по дороге он отмел: уланы наверняка выставят заслоны, а если их гонец привел подмогу — это верная смерть.

Толстой пускал стрелков и людей Лукьяна огородами. Они должны были найти британца, выяснить расположение раненых и открыть проход изнутри. Антипка, судя по записке, лично проверял снаряжение бойцов, ругаясь на звенящие ножны.

— Федор Иванович пойдет сам, — подытожил Фигнер.

Я вчитался в короткую приписку: «Граф Толстой выручку поведет лично. Беверлея не бросим».

Я обернулся к нашей курьерской «Авроре».

У Толстого в распоряжении оставались казаки, стрелки, разведчики и «Авроры».

Фигнер убрал тубус с картой.

— Хотите рвануть сами.

— Безумно.

— Графу сейчас там не нужна лишняя штабная единица, за которую придется нести ответственность.

Сунув бумаги в карман, я мазнул взглядом по дате на письме Толстого. Пока Федор Иванович собирал спасательную партию, а упрямый англичанин держал оборону в деревне, Кульнев со своим авангардом уже ввязывался в мясорубку.

Давыдов всучил мне кружку с изрядной вмятиной у края. От первого же глотка свело скулы. В прошлом-будущем за такое мутное, отдающее кислятиной, пойло бармену свернули бы шею. Но после всех последних событий эта дрянь проскочила в горло как к себе домой.

— Ну как? — ухмыльнулся гусар, будто угощал меня «Вдовой Клико».

— Сразу понятно, почему пехота с таким остервенением берет штурмом винные склады.

Сидевшие у соседнего костерка казаки заржали, Давыдов довольно поднял свою кружку:

— Слыхали? Саламандра одобряет!

Беверлей подошел к огню прямо после операции. Закатанные рукава рубахи промокли от крови до самых локтей. От стиснутых ладоней несло спиртом. Опустившись на корточки у котелка, шотландец протянул руки к огню и тут же дернул головой в сторону телег — там кто-то глухо, протяжно застонал. Один из лекарей успел вскочить первым. Беверлей остался сидеть, позволив себе ровно три глубоких вдоха.

Костер развели в глубокой яме, забросав сверху сырым лапником. Пламя еле тлело, скрывая стоянку от чужих глаз за опушкой. Подводы с ранеными загнали глубже в ельник. Санитарную «Аврору» оттащили к краю проселка и укрыли холстом. Возле заднего колеса сидел Иван. Он изредка прихлебывал из фляги, не отрывая взгляда от искореженных креплений. Он переживал за машину, как хирург за располосованного пациента.

Вокруг огня собрались уцелевшие. Толстой грел руки о кружку, растеряв всю свою важность, а Фигнер слился с тенью, бесшумно ломая в пальцах сухую ветку.

Смех здесь звучал коротко, как выстрел. Ржали над грязью и кислятиной в кружках, над дырявыми сапогами, лишь бы чем-то занять руки и подольше смотреть на живых, потому что в десяти шагах лежали те, кому шутки уже не понадобятся.

Толстой вытянул из-за обшлага сложенный вчетверо лист.

— Раз уж ты добрался доложу по форме.

Давыдов мгновенно подобрался:

— Федор Иванович, вашей формой можно насмерть заскучать неприятеля.

Штабной окинул его долгим взглядом.

— Денис Васильевич, сидели бы вы тихо, как мыши в обозе.

— Обидно слышать от человека, который сегодня сам мышкой по кустам ползал, — ничуть не смутился гусар.

Казаки снова заржали.

— Вы только убитых в рассказе прибавляйте по чуть-чуть, — буркнул Беверлей, не отрывая глаз от котелка. — На всех выдуманных героев у меня корпии не напасешься.

— И французских уланов считайте по головам, Денис Васильевич, — подал голос Пахомов из темноты. — В прошлый раз ваш разъезд к концу байки в кавалерийский корпус разросся.

Давыдов отмахнулся, а Толстой спрятал усмешку в воротник и начал.

На след медицинского обоза он вышел к вечеру. Поисковый урядник приволок обрывки постромок и чудом выжившего казака. Прямой тракт перекрыла французская кавалерия, Толстой собрал стрелков, подтянул людей Лукьяна и рванул в обход, боковым проселком через старую вырубку.

— Там такая дорога была, — сплюнул в огонь казак напротив, — что сам черт бы ноги переломал.

— Вот туда и сунулись, — оскалился Давыдов. — Черт ногу сломит, а казак нет.

— Казак и с чертом сторгуется, если у того лошадь справная, — проворчал Антипка.

Лукьян сидел у костра и клевал носом, устал юноша.

Обогнув низину, отряд вывалился к конвою с фланга, из старого оврага. Дорогу к переправе уже заняли передовые части Мюрата.

Фигнер перестал ломать ветку и ткнул огрызком в нацарапанную на земле схему:

— Польские уланы.

Беверлея Толстой нашел у второй подводы. Шотландец стоял в крови по самые локти. Зажав в зубах корпию, он крыл трехэтажным матом ездового, пытавшегося тащить раненого за плечи. Оси трех телег уже стянули сыромятными ремнями, а четвертую сбросили в канаву. Тяжелых