Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Физиономия у доктора была такая, что я решил «начать издалека», — хмыкнул Толстой.

— И правильно сделали, — кивнул Беверлей.

Давыдов открыл было рот для колкости, но покосился на телеги и промолчал. Есть черта, за которую даже гусары не лезут.

— Подошел я к нему, — продолжил Толстой, — и спрашиваю: кого грузим?

Беверлей тяжело поднял голову от огня.

— А я ответил: этих — прямо сейчас. Вон тех — только после обработки. Тронете тяжелых без моей команды — прирежу скальпелем. Кто остается с ними, тот остается. Точка.

— На что я резонно заметил, — Толстой посмотрел в кружку, — что доктор решает, кого везти. А я решаю, как выжить.

И люди начали работать. Беверлей сортировал живое мясо, Толстой расставлял стрелков и носильщиков. Неплохо проявил себя Лукьян, отбирал самых крепких для переноски. Пахомов и Давыдов готовились в любую секунду защититься от атаки.

Я влил в себя остатки пива. Вкус дрянь.

От крайней телеги отчаянно замахали окровавленной тряпкой. Беверлей тяжело поднялся, хрустнув коленями, и ушел в темноту.

Пока шотландец штопал мясо у крайней телеги, слово взял Муравьев-Апостол. Он рассказывал про стертые в кровь руки и скользкие древки носилок.

Пестель что-то писал в темноте, черкая в замусоленной тетрадке. Педантичный штабист считал минуты и подводы.

— Перегрузка обоза превысила расчетное время на сорок минут, — констатировал Пестель, не отрывая взгляда от записей.

Муравьев-Апостол криво усмехнулся, баюкая перебинтованную кисть. Штабная арифметика не учитывала простого факта, обезумевший от боли человек не лежит смирно по команде, он цепляется за рукав, умоляет прикончить на месте, а потом истошно визжит, требуя его не бросать. Люди у костра помрачнели, перед глазами у каждого стояли те самые вцепившиеся в шинели пальцы.

Мне было морально тяжело смотреть на этих людей. Я мог быть с ними, но не был.

Толстой допил кислое пиво и продолжил рассказывать.

Французские разъезды прочесывали дорогу к переправе, а по их следам в любую минуту могли выйти охотники, наткнувшиеся на первую разбитую телегу. У Беверлея на руках тяжелые неходячие. У казаков — загнанные в мыло лошади, у машины — перегруженная тяга и лопнувшая рама. Переть напролом сквозь мюратовскую кавалерию не решались.

Именно тогда Толстой приказал располовинить конвой. Одной части надо было превратиться в наживку для французов, другой — вытащить недорезанных хирургом счастливчиков.

— Тут-то и началась моя блистательная карьера при соломе, — хмыкнул Давыдов. — Впервые командовал обозом, где воины дисциплинированнее моих гусар. Лежат тихо, приказы не обсуждают, воды не клянчат.

— Солома, почитай, и жалованья не требует, — буркнул из темноты казак.

— Хорошие подчиненные, Денис Васильевич, — поддержал немудреную шутку Толстой.

Фальшивый обоз сбили на скорую руку. Казаки натолкали в пустые телеги грязную солому, обломки носилок, пустые ящики и рваное тряпье. Сверху набросили серые солдатские шинели, подперев их жердями для объема. А из-под тряпья живописно торчал сапог.

— Чей башмак? — прищурился Давыдов.

— Антипкин, — хором сдали хозяина казаки.

Антипка завозился у котелка.

— Я его во временное пользование выделил. Для военной хитрости.

— Сапог справный, — оценил гусар. — Француз на такой клюнет, да.

— Французу по боку с кого обувку снимать, живого или мертвого, — огрызнулся Антип. — Потому слезная просьба вернуть имущество.

Мужики вновь заржали, а Антипка, сохраняя серьезность, поплелся поправлять носок сапога, раз уж тот отправился служить Отечеству отдельно от владельца.

Погрузкой настоящих раненных руководил Лукьян. Сорвав с носильщиков лишнюю амуницию, он разбил людей на пары. Здоровых бугаев поставил к тяжелым, ловких — к полостным, чтобы не сдвинули повязки на кочках. Двоих отправил держать колеса, остальным всучил рычаги для прохождения грязи. Юноша командовал так, что спорить никому в голову не приходило.

Муравьев-Апостол кивнул на свою перемотанную руку.

— Гренадер в меня вцепился мертвой хваткой. Доктор потом поинтересовался, под чью саблю я успел сунуться. Сказал ему — под спасаемого.

— Гренадера загрузили за четыре минуты, — сверился с тетрадью Пестель.

Хуже всего пришлось у подводы с развороченной осью. Раненый с раздробленным бедром, зажатым в деревянные лубки, лежал в луже собственного пота. Молодой обозный уставился на кровавое месиво и заблеял, что покойника до утра тащить нет смысла.

Лукьян подошел тогда к парню, сгреб его за грудки и ткнул носом прямо в край окровавленной шинели. Вопрос отпал сам собой. Носилки пошли как надо, Антипка открыл было рот для комментария, но наткнулся на взгляд Лукьяна и уткнулся в котелок.

Давыдов усмехнулся в усы. Перехватив левой рукой свое правое запястье, он многозначительно потряс сжатым кулаком на уровне пояса.

— Вот такой хват у нашего Лукьяна! — гусар весело подмигнул. — Вы на лицо его безусое не смотрите. Лукьян у нас калач тертый! Вцепится — с мясом не оторвешь. С таким, с позволения сказать, несгибаемым стержнем хоть на французскую батарею, хоть к полковничьей жене под подол!

Юноша, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, вспыхнул маковым цветом. Он судорожно закашлялся, не зная, куда девать глаза под грубый гогот сидящих у костра.

Антипка хмуро зыркнул на Давыдова из-под кустистых бровей.

— Денис Васильевич, будет вам, — проворчал он, сплевывая в золу. — Нашли время срамные байки травить. Нечего барчука непотребством конфузить. Ему еще мамка сопли вытирала, когда вы по чужим окнам лазали.

— А я, Антипка, исключительно про воинскую твердость характера! — рассмеялся Давыдов, ничуть не обидевшись.

— Знаем мы ваш характер, — буркнул Антипка, помешивая угли. — Оставьте парня в покое.

Эта реакция только еще больше развеселило казаков.

Благо, гусар продолжил свой рассказ. Ложный обоз Давыдов погнал по самой заметной дороге, а впереди пустил дозор, за ним — телеги, набитые грязной соломой и тряпьем.

Молодой ездовой на передке крестился при каждом скрипе несмазанных осей.

— Я ему шепнул: «Крестись тише, уланы не глухие», — оскалился Давыдов.

— Окровавленная солома ночью не хуже мертвяков пугает, — буркнул ездовой от соседнего огня.

Толстой вернул разговор в деловое русло. Ему нужна была не гусарская джигитовка, а грамотная обманка. Пахомов засел в кустах на повороте. Давыдов показал уланам слабую охрану, заставляя их вытянуться в колонну вдоль телег, резерв спрятали в придорожной канаве.

Французы вынырнули из-за перелеска. Сначала дозор, следом основная партия. Заметив телеги и улепетывающих казаков, передний офицер взмахнул саблей. Всадники пришпорили коней.

— Антипкин сапог заметили, клянусь, — хохотнул Давыдов.