Шёпот времён - Дмитрий Лифановский

Но стоило оказаться на поверхности стола изумрудам и аметистам, как рабочая панель ближайшего эфирного анализатора тревожно замигала десятком красных огоньков, а сам прибор издал низкий гудящий звук, быстро перешедший в вой.

— Что за… — Юнг резко обернулся к анализатору.

— Фонит, — коротко пояснил я. — Это образцы породы из зоны с концентрацией эфирного поля около девяти энергонов на кубический аршин. Руками без защиты лучше не трогать — ожог будет.

Канцеров замер с протянутой рукой и медленно ее опустил.

— Девять энергонов? Но это же выше теоретического предела устойчивости материи! При такой концентрации должна начаться спонтанная деструкция кристаллической решетки. Предел, рассчитанный из моих же уравнений…

— Составляет восемь и восемь десятых, — кивнул я. — Именно об этом я и говорил. Ваше уравнение, Викентий Кузьмич, абсолютно точно описывает поведение мана-потока в проводящей среде вплоть до этого порога. Но за ним начинается область, которую ваша модель не учитывает. Эфир там перестает быть просто потоком энергии. Он приобретает свойства, промежуточные между полем и веществом, нечто вроде плазмы, но на магическом уровне. Поле начинает структурироваться, образуя устойчивые вихревые жгуты, которые ведут себя почти как твердые тела. Именно эти жгуты и удерживают породу от распада — они пронизывают ее насквозь, создавая своего рода армирующий каркас.

— Но это же… — профессор задумался, — идеальный накопитель с изменяемыми свойствами.

— Не совсем верно, Викентий Кузьмич. К сожалению, не идеальный. Структура камней неоднородна и имеет свойство хаотично меняться, что делает эти накопители нестабильными. Большего мне узнать пока не удалось. Нужна лаборатория.

— Тогда они просто опасны! — воскликнул Юнг. — А учитывая, сколько в них энергии, от нас с вами, впрочем, как и от Академии, в случае распада не останется даже пепла. — При этом страха в голосе ученого не было совершенно — лишь любопытство и жажда познания.

— А для этого у меня есть стабилизатор, — и, как вишенка на торте, на столе оказался брусок «Сплава-Т». Не хотел я его светить, но раз господа профессора дали клятву и были так любезны, позволив установить ментальные закладки, то почему бы и нет?

Едва сплав оказался рядом с образцами, приборы тут же успокоились, а в помещении пропало нарастающее давление хаоса. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гудением вычислителя и прерывистым дыханием двух ученых.

— Ларс, — наконец сипло выдохнул Викентий Кузьмич, — у тебя осталась та ядреная бурда, что мы в прошлом году привезли с конгресса от гэлов?

— Согласен, — так же сипло выдохнул Юнг. — Надо срочно выпить!

Три бесконечно долгие, вытянувшие из меня все жилы недели, проведенные в душном, насквозь пропахшем химией, жженым металлом и крепчайшим перегаром обществе двух абсолютных безумцев от науки. Закономерный итог этого добровольного заточения — звенящий, непроницаемый туман в отяжелевшей голове, ноющая тянущая боль в правом боку, недвусмысленно намекающая на то, что печень у меня все-таки не казенная, и два десятка уникальных защитных комплектов для ближнего круга рода Раевских.

Пять из этих комплектов — не просто артефакты. Это подлинные шедевры артефакторики, помноженные на запредельное ювелирное искусство, созданные специально для моих жен и Гелии. Признаться честно, на гостящую у меня эллинку я изначально свой ресурс тратить не рассчитывал. Слишком уж дорогой, слишком интимный и статусный подарок. Но, с холодной головой взвесив все возможные «за» и «против», прокрутив в уме с десяток вариантов развития событий, я скрепя сердце понял — придется делать, никуда не денешься.

Женская природа неизменна, в каком бы мире ты ни жил. Супруги обязательно похвастаются обновками. Тонко, изящно, как бы невзначай, но обязательно продемонстрируют свое превосходство. И Гелия, хоть и обладает острым умом и будет прекрасно понимать, что такие презенты посторонним людям просто так не делаются, неминуемо затаит обиду. Глубокую, холодную, чисто женскую обиду.

А зачем мне, спрашивается, смертельно обиженная представительница невероятно могущественного и богатого имперского рода, с которым у меня только-только намечается долгое, сложное, но крайне плодотворное политическое и экономическое сотрудничество? Тем более, Гелия, при всей своей внешней кажущейся невинности, распахнутых глазах и девичьей наивности — идеальный продукт жестокого имперского воспитания. А это значит, что коварство, мстительность, умение выжидать и патологическая любовь к многоходовым интригам впитаны ею с молоком матери и прочно сидят у нее в крови.

Что же касается моей затуманенной головы и откровенно больной печени, то тут все объясняется пугающе просто. После моей триумфальной демонстрации трофеев, добытых потом и кровью, принесенных мной из самой глубины аномалии, два маститых ученых мужа моментально вошли в состояние неконтролируемого рабочего ража. Вполне обычная, классическая история у людей, фанатично увлеченных своим любимым делом до тяжелой степени одержимости.

В первый же день нашего уединения, торжественно пригубив из невероятно красивой, пузатой, похожей на старинный хрустальный графин бутылки какой-то жуткой, мутной бурды, которая, казалось, прожигала нутро до самых пяток и заставляла глаза лезть на лоб, профессора развили такую кипучую деятельность, что мне стало страшно. Часа два, не больше, у них ушло на то, чтобы в приказном порядке, с использованием витиеватого мата, перекинуть все текущие дела на бледных от ужаса заместителей и трясущихся аспирантов.

А потом мы втроем закрылись в лабораторном крыле. И уже не выходили оттуда, напрочь игнорируя стук, звонки и призывы извне, пока я, окончательно осатанев от недосыпа, не пригрозил им физической расправой и тем, что выломаю дверь голыми руками. У меня-то, в отличие от этих кабинетных маньяков, помимо чистой науки есть еще целый ворох обязательств: молодые амбициозные жены, суровое Пограничье, требующее постоянного контроля, и недобитые культисты вкупе со всякими аристократами, категорически не желающими спокойно жить и давать жить другим.

Днями напролет эти седовласые фанатики от науки занимались непрерывными экспериментами, ставили рискованные опыты, исписывали километры досок сложнейшими расчетами. А вечерами, словно по мановению волшебной палочки, на лабораторном столе откуда-то из бездонных профессорских заначек появлялись бутылки разного, но в обязательном порядке наикрепчайшего и самого беспощадного содержания. И начинался ежевечерний мозговой штурм по итогам прожитого дня.

Отборный, многоэтажный мат, в котором научные термины причудливо сплетались с упоминаниями родственников до десятого колена. Споры из-за трактовок поведения мана-потоков доходили порой чуть ли не до поножовщины и рукопашной драки. Стол был завален исписанными