Шёпот времён - Дмитрий Лифановский
На следующее утро, когда хмель выветривался, уступая место гудящей трезвости, часть придуманного вчерашним вечером безжалостно, скомканными шарами отправлялось в мусорную корзину. Зато другая часть немедленно отрабатывалась экспериментально на лабораторных стендах. Далеко не всегда успешно. Стенды искрили, дымились, взрывались, осыпая нас осколками защитных экранов. Под восторженный или разочарованный, в зависимости от ожидаемого результата, профессорского мата. Вообще, господа ученые, поразили меня знанием абстинентной лексики. Ругались они виртуозно, изощренно, с душой и фантазией, давая фору моим самым отпетым разбойникам из вольного братства.
Зато работа всегда шла системно и методично. За этим с маниакальной дотошностью следил Канцеров. Как же я не ошибся в Викентии Кузьмиче! Занудой и педантом он оказался совершенно редкой, выдающейся формации. Зато абсолютно всё, что мы делали, каждое наше движение, каждая спаленная руна, было тщательно задокументировано в толстенных лабораторных журналах с идеальным хронометражем и фиксацией даже самых незначительных, побочных промежуточных результатов.
Первые три дня ушли исключительно на чистое теоретизирование. Мы перелопатили такие горы специфической литературы, выстроили такие башни из фолиантов, что страшно вспомнить. Эту литературу Юнг, пользуясь своим непререкаемым авторитетом, безжалостно изымал из закрытых секций библиотеки Академии, совершенно игнорируя отчаянные протесты, слезы и угрозы несчастного хранителя фондов.
Канцеров за это время несколько раз перепроверил и пересчитал собственное базовое уравнение, в процессе этих математических мук выведя парочку абсолютно новых законов, способных в перспективе двинуть всю прикладную магию этого мира далеко вперед, на десятилетия обогнав конкурентов. Но даже это эпохальное свершение совершенно не впечатлило ученых. Нет, в глубине души они, конечно, понимали колоссальный масштаб своего открытия, но прямо сейчас были слишком сильно увлечены текущим процессом, чтобы останавливаться на такие мелочи, как мировое признание.
Я, со своей стороны, трудился не покладая рук, адаптируя сложные выкладки Воронцова, разумеется, ни единым словом не упомянув первоисточника, переводя всё на привычную сейчас научную терминологию. Получалось это далеко не сразу, формулы сопротивлялись, скрипели, не желая ложиться в прокрустово ложе современной науки, но к концу третьего, самого изматывающего дня у нас на столе наконец-то лежала стройная, математически безупречная научная модель.
Она описывала поведение мана-потока во всем немыслимом диапазоне концентраций, от абсолютного ноля до чудовищных двенадцати энергонов. Выше этой отметки, по нашему общему, негласному мнению, забираться не стоило — даже самая буйная природная аномалия крайне редко генерировала поля такой разрушительной силы. Да и искусственно создавать их в лабораторных условиях было попросту не на чем — аппаратура бы расплавилась быстрее, чем мы успели бы снять показания.
Еще четыре дня изнурительного труда ушли на создание первого действующего прототипа. Это была адская работа. Несколько тончайших слоев разных, конфликтующих между собой металлов, включая, как оказалось, невероятно капризный в обработке «Сплав-Т». Сложнейшие, многоуровневые энергетические схемы, выгравированные под микроскопом. Два мощных, дублирующих друг друга энерго-накопителя с хитроумной, встроенной защитой от саморазрушения. Они должны были быть способны принимать избыточную, смертоносную энергию удара и либо мягко рассеивать ее в пространстве, либо, что было революционным решением, отдавать обратно в рабочий контур для непрерывной подпитки защитного щита.
К концу первой недели мы уже не стояли на ногах от усталости, но прототип был, наконец, готов. Внешне он совершенно не впечатлял и представлял собой небольшую, тяжелую пластину размером с пол-ладони, поблескивающую серебром. На вид — абсолютная пустышка, ничего особенного.
Но когда мы, затаив дыхание, поместили его в бронированную испытательную камеру, изолированную свинцом и сталью, и медленно, по десятым долям подняли концентрацию подаваемого поля до шести с половиной энергонов… Это был абсолютный максимум, который вообще давало все наше навороченное лабораторное оборудование. И пластина не просто выдержала эту колоссальную нагрузку, от которой обычные артефакты разлетались в пыль — она ожила. Она начала работать.
Стрелки сверхчувствительных приборов дернулись и уверенно зафиксировали устойчивое, плавное снижение магического фона внутри камеры до безопасных полутора энергонов. Все остальное — бушующее пламя, электрические разряды, сырая мана мгновенно поглощались пластиной, безопасно рассеивалось в виде легкого теплового излучения или уходило прямо в бездонный накопитель, подсвечивая его изнутри ровным сапфировым светом.
Правда, эйфория была недолгой. Через двенадцать часов непрерывной работы при пиковых нагрузках, тончайшие плетения, не выдержав напряжения, ушли в разрушительный резонанс. Раздался хлопок, и пластина превратилась в оплавленный, дымящийся кусок шлака. Но это уже было совершенно не важно. Принцип был доказан!
Потребовалось еще три дня на ювелирную доводку схем, пересчет сечения проводников и изменение геометрии рун. Затем последовали сутки непрерывных, жесточайших испытаний и… ошеломительный, абсолютный успех!
Нам действительно удалось создать идеальный, универсальный щит. Этому маленькому куску металла было абсолютно без разницы, с каким именно видом враждебной энергии работать. Сырая мана, высокоскоростные кинетические удары, электричество, плазма, экстремальное тепло… Он перерабатывал, переваривал всё! Причем, делал это с пугающей эффективностью, частично подзаряжая сам себя, делая защиту практически вечной, а частично рассеивая излишки в окружающую среду!
Но самое главное, от чего у Канцерова тряслись руки, а Юнг кусал губы до крови — у нас была стойкая, непоколебимая, железобетонно основанная на математических расчетах уверенность, что мы вполне можем добиться преобразования этих самых излишков энергии в нужную именно нам, полезную энергию созидания. А это уже совсем другие перспективы. Это, фактически, революция в энергетике всего мира.
И, естественно, эти сногсшибательные перспективы были немедленно отмечены ударной, катастрофической по своим масштабам пьянкой. В процессе обильных возлияний и криков, сотрясавших стены лаборатории, была создана и записана на салфетках «Теория структурного перехода эфирного поля из состояния динамического хаоса в упорядоченную фазу при сверхкритической концентрации энергии». Ну, или, для краткости и для будущих учебников — «Модель структурного перехода Юнга-Канцерова».
Я еле как, с руганью и угрозами, добился от пылающих нездоровым научным энтузиазмом дедов, чтобы они навсегда убрали из названия этой зубодробительной зауми фамилию Раевского. Не нужна мне сейчас такая громкая академическая слава. Она лишь привлечет ко мне ненужное внимание. Гораздо выгодней, безопасней и практичней, чтобы меня в высшем свете продолжали считать недалеким, грубым варваром, кровожадным дикарем с севера — эдакой тупой силовой поддержкой при умных, тонких аристократках женах, за спинами которых стоят их могущественные, древние рода.
В общем, от назойливых предложений профессоров о немедленной публикации и мировой славе я отбился. Даже сумел на пальцах доказать этим оторванным от реальности гениям, что официальную учебу мне надо начинать, как и всем нормальным людям, с первого курса, а не идти сразу в закрытую аспирантуру, минуя базовые дисциплины, как наперебой, брызгая слюной, убеждали меня оба профессора.
Правда, в