Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Он перевернул замусоленный лист рапорта.

— Потери: двое убитых, шестеро раненых, три лошади. Израсходована большая часть корпии и спирта. Две телеги требуют ремонта осей, санитарная машина нуждается в «ремонте», как это называет Григорий Пантелеевич. Противник, потеряв до десятка человек убитыми, отошел западнее.

От ночной костровой романтики с фальшивым сапогом Антипки и переругиваниями доктора не осталось и следа, в сухом остатке порванные рессоры и израсходованные медикаменты. Вот такая канцелярская выжимка.

Витгенштейн пожевав губы спросил:

— Тяжелых сколько?

— Девять. Трое критических.

— «Авроры» на марш готовы?

— Механик просит минимум полдня. Но есть еще семь в строю, для лекарей.

— Давыдов?

— Ушел на связь с авангардом.

Генерал удовлетворенно махнул головой. Мне нравился его подход, он подсчитывал наличный ресурс. Постучав пальцем по вчерашнему пакету от Барклая, Витгенштейн подозвал меня к карте.

— Ваши приложения я изучил, Григорий Пантелеевич. Барклай выгадал сутки благодаря вам. Мне нужен аналогичный результат, но с другими исходными условиями.

Квартирмейстер пододвинул карту. Палец генерала прочертил линию у Клястиц, там, куда давил корпус маршала Удино.

— Барклай спасает армию для соединения. Моя задача перекрыть дорогу на Петербург. Для этого мне нужна маневренность. Быстрый удар, отход. Что конкретно из ваших игрушек вы можете бросить на этот участок?

Я ответил в тон Толстому, безэмоционально и по делу.

— Санитарную «Аврору» нужно держать на твердом грунте, поближе к передовой. Грузовую пускать для переброски групп стрелков вдоль линии соприкосновения с врагом. Самих стрелков посадить на переправы.

— «Авроры» в распутицу потянут? — прищурился Витгенштейн.

— Если только гати мостить и лошадьми страховать, — отрезал я.

Генерал перевел взгляд на Толстого, тот молча подтвердил.

Писарь споро заскрипел пером, Витгенштейн раскидывал мои силы по ключевым точкам. Радовало, что он не приказывал, а предлагал позиции и принимал мои доводы о целесообразности. Грамотный он все же человек, понимает, что руководству Отряда действительно лучше знать насколько вероятно выполнить боевые задачи.

Я тупо пялился на линию, тянущуюся к Клястицам. Я знал, чем это кончится. Яков Петрович Кульнев закусит удила, увлечется преследованием бегущего врага и выведет свой авангард прямо под жерла французских батарей.

Остановить старого вояку прямым приказом не получится. Единственный способ сломать ход истории, подстелить соломку там, где он гарантированно сорвется. Бросить ему за спину Давыдова для связи, Пахомова с винтовками, чтобы выиграть драгоценные минуты, и Беверлея с хирургическим набором — штопать то, что останется от авангарда.

— Долго рассматриваете это место, — заметил Витгенштейн, проследив за моим взглядом.

— Слишком рискованный участок.

Генерал внимательнее вгляделся в этот квадрат.

— Неожиданно.

Я вопросительно посмотрел на генерала.

— Не ожидал такого понимания карты от столичного ювелираю

Толстой не удержался и хмыкнул, дескать, наш пострел и не такое могёт.

Витгенштейн подписал приказ по нашему Отряду, писарь сунул копии ординарцам, Толстой забрал свой экземпляр.

К грузовой «Авроре» мы подошли вместе с Толстым. Хмурый Ваня контролировал погрузку. Какой-то новобранец с размаху шваркнул ящик на борт. Наш богатырь сгреб парня за шиворот, ткнул носом в его ошибку и красноречиво насупил брови. Солдат побледнел, следующий ящик он ставил нежнее, чем младенца в люльку.

У санитарной машины нас ждал Беверлей. На импровизированном столе из дверной доски были разложены скальпели и иглы. Рядом переминался возничий, доктор доходчиво объяснил ему «правила дорожного движения».

— Идете в хвосте за Иваном, — скомандовал Беверлей вознице. — Малейшая тряска и остановка. Раненных гружу я.

Вот и вся полевая медицина, руки по локоть в крови и приказ ехать так, чтобы раненые не окочурились.

К полудню Витгенштейн погнал войска к переправе. Началась обычная армейская мясорубка. Саперы по колено в грязи мостили гати, артиллеристы надрывали жилы, вытаскивая застрявшие передки. Ошалевшие вестовые метались в поисках пропавших командиров, а Толстой хладнокровно курсировал в этой сутолоке, разруливая заторы.

Стрелков Пахомова подбросили на передовую вторым рейсом. На том берегу французы развернули наблюдателей. Один пасся у кривой ивы, второй строчил в бумажку на валуне, а еще один посылал ординарцев к батарее. Фиксировали все: где мы копим резерв, куда тащим пушки, где разворачиваем лазарет.

Пахомов залег за кустом, прильнул к оптике.

— Первый у ивы, второй писарь на камне, третий распоряжается. Жду, пока наши не выкатят орудие, — негромко доложил он Толстому.

— Береги давление.

— Слушаюсь, вашбродь.

Цель у ивы перекрыл вражеский кирасир. Пахомов притаился, я присел в двух шагах, понимая, какой выдержки стоит этот отказ от верного выстрела. Через полминуты наблюдатель отошел в сторону. Послышался щелчок пневматики. Француз у ивы схватился за горло и осел в траву. Второй щелчок — писарь выронил блокнот. Третьим сняли распоряженца у телеги. Послышались крики французов: «Лещий, лещий».

Обезглавленное командование начало пороть горячку, посыльные неслись с опозданием, орудия били по площадям, где наших уже и след простыл. Выигранные минуты позволили русским пушкарям выкатиться на прямую наводку.

Людей Лукьяна дернули к узкому коридору между дворами, у нашей пушки в щепки разнесло колесо. Двое из расчета убиты, лошади бьются в постромках, поручик срывает голос, пытаясь собрать все это в кучу. Французы, заметив затор, погнали к повороту застрельщиков.

— Сколько? — крикнул Лукьян артиллеристу.

— Четверть часа!

— Даю половину этого времни. Время пошло.

Якунчиков раскидал людей. Приказ — бить только по головным, никаких перестрелок с пустотой. Антипка метался между якунчиковскими стрелками, загоняя особо любопытных за укрытия матом.

Первые французы выскочили как на парад. Их встретил скупой залп дымным порохом и тихий плевок из пневматики, выбивший унтера. Враг откатился, начал перестраиваться. Лукьян короткими взмахами руки показывал: ждать.

Артиллеристы тем временем сдернули разбитое колесо, воткнули запаску. Один солдат упал с простреленным боком, напарник волоком утащил его за стену. Поручик выволок пушку за угол на девятой минуте, утирая со лба грязный пот.

— Задержались на минуту, — бросил Лукьян, уводя людей.

— И так жилы рвали, — огрызнулся артиллерист, но швырнул ему свою флягу с водой.

К вечеру на передовой нарисовался Кульнев. Осадил коня у казачьих пикетов, перекинулся парой слов с Давыдовым, принял депешу от Витгенштейна и оглушительно расхохотался. В этом старом рубаке было столько энергии, что никаким штабным циркуляром ее не удержать. Солдаты пожирали его глазами, а офицеры инстинктивно вытягивались.

Давыдов крутился рядом, как мы и договаривались, в качестве офицера связи. Кульнев слушал его вполуха, рубил