Шёпот времён - Дмитрий Лифановский
Зато, когда морок транса наконец спал и я закончил работу, передо мной на белом, заляпанном химикатами и припоем лабораторном столе переливались, играя немыслимым светом драгоценных камней, золотом, платиной, серебром и вставками матового «Сплава-Т», великолепные комплекты.
Каждый состоял из роскошной диадемы, изящных серег, двух массивных колец и тончайших ручных и ножных браслетов. Все предметы были связаны в единую, нерушимую структуру, призванную защищать, лечить и энергетически подпитывать своих хозяек, синхронизируясь с их аурой.
Это были ювелирные изделия запредельного уровня, достойные украшать само Мироздание, если бы оно вдруг оказалось женщиной. Глядя на них, я понимал — ничего подобного, настолько совершенного и могущественного, мне еще никогда не удавалось сделать ни в одной из моих прошлых, насыщенных событиями жизней. Это был апогей моего мастерства.
Но… Почему их шесть? Зачем, повинуясь какому-то неосознанному порыву, я сделал этот дополнительный комплект? Для чего? Кому он предназначался? Я напряг память, но там было пусто. Я не помнил. Совершенно. Абсолютно чистый лист. Что именно двигало мной в тот момент? Какие потаенные мысли, какие скрытые мотивы управляли моими руками?
Я склонился над загадочным комплектом. На этом незапланированном творении не было выгравировано никаких известных мне символов или родовых знаков. Лишь тончайший, невообразимо сложный геометрический рисунок, идеально вплетенный в магическую структуру артефактов.
Что именно он обозначает, какой скрытый смысл несет — я не имел ни малейшего понятия. Будто его делал кто-то другой, находясь в моем теле. Ладно, буду думать об этой загадке потом. А пока, просто взмахом руки спрятал лишний комплект в подпространство.
Почувствовав рядом чье-то присутствие, я обернулся. За моей спиной замерли каменными истуканами Юнг и Канцеров. Они неотрывно смотрели на стол с разложенными на нем изделиями, и в их глазах читалось глубочайшее потрясение.
Ларс Густавович медленно выдохнул, и этот единственный судорожный выдох был в тысячу раз красноречивее любых слов:
— Фёдор, — голос обычно громогласного Юнга прозвучал невероятно глухо, почти хрипло, сорвавшись на шепот (и, да, за эти недели совместного алкоголизма и работы ученые, минуя условности, перешли со мной на «ты»), — ты хоть понимаешь, что именно сделал? Это же… это не просто какие-то там защитные артефакты. Это гармония Вселенной, непостижимым образом воплощенная в металле и камне. Такого не было даже у древних в эпоху расцвета Империи!
Канцеров, стоявший рядом, наконец, отмер, и сделал неуверенный шаг вперед. Он подошёл к столу, низко склонился над мерцающей диадемой Сольвейг, не решаясь, однако, прикоснуться к ней пальцами, словно боясь обжечься. Даже сквозь бликующие в свете ламп линзы очков было отчетливо видно, как неестественно расширились его зрачки.
— Можно? — он вопросительно посмотрел на меня.
— Конечно, — я устало махнул рукой. — С той многослойной защитой, что я туда навертел, навредить заложенным в артефакты базовым плетениям не смогут даже сами боги.
Викентий Кузьмич дрожащими руками, невероятно осторожно, словно хрустальную вазу или новорожденного младенца, взял диадему и бережно поместил ее в камеру спектрального анализатора. Машина утробно загудела, сканируя объект.
На мониторе тут же замерцали линии плетений, выстраиваясь в сложнейшую, многомерную, переливающуюся всеми цветами радуги аксонометрическую проекцию. Зрелище было поистине завораживающим. Даже для меня. Я и сам не понимал, как я это сделал. Просто наваждение какое-то.
— Тут даже не в этом дело, — почти благоговейно произнес Викентий Кузьмич, — тут… замысел. Ты вписал структуру исцеления в охранный контур так, что они не конфликтуют, а усиливают друг друга. Это же теория Зильбермана-Хока, считавшаяся математической абстракцией. А предназначение некоторых блоков даже я не понимаю. По всем научным канонам это, — он ткнул пальцем в монитор, — не может, не должно работать. Но оно работает!
Он с трудом оторвал взгляд от экрана, медленно выпрямился, расправив узкие плечи, и посмотрел прямо на меня. Пристально, жестко, почти сердито, словно я нанес ему личное оскорбление:
— Фёдор. Я сейчас скажу тебе в лицо то, о чём мы с Ларсом оба думаем все эти дни, глядя на тебя. Ты бездарно, преступно тратишь себя совершенно не на то! Вся эта мышиная возня: война, грязная политика, интриги, управление кланами, Пограничье — это всё безжалостно пожирает твой уникальный, ниспосланный богами талант. Пойми же, наконец, ты — гениальный учёный! Творец! Таких самородков жалкие единицы за всю многотысячелетнюю историю человечества, включая эру до великой катастрофы. А правителей… амбициозных князей, полководцев, императоров — их много. Они плодятся как кролики. И подавляющее большинство из них, уж прости старого дурака за солдатскую прямоту, вполне заменимы. Убьют одного — завтра на трон сядет другой, такой же. А то, что можешь дать миру ты — не сделает никто.
Юнг, до этого молча слушавший коллегу, тяжело, веско и согласно кивнул своей седой головой, упрямо скрестив мощные руки на широкой груди.
— Викентий Кузьмич абсолютно прав, Фёдор. Мы не слепые, мы прекрасно понимаем, что у тебя как у аристократа есть священный долг перед своим родом Раевских, есть клятвы, данные Пограничью, и обязательства перед княжеством. Пойми и осознай, наконец, одну простую вещь — твой истинный, высший долг перед человечеством сейчас лежит на этом лабораторном столе.
Создавая подобные вещи, двигая науку вперед, ты делаешь то, что физически не сможет сделать больше никто в этом мире. А там, на политической арене, — Юнг с нескрываемым, брезгливым презрением неопределённо кивнул большой головой куда-то в сторону глухой стены, символизирующей внешний мир, — там ты будешь лишь один из многих алчных стервятников, кто с остервенением возится и толкается локтями у кровавого корыта, гордо называемого властью.
Я долго молчал, не перебивая стариков. Слушал гудение приборов, смотрел на переливающиеся в свете ламп камни своих творений, в которых была заключена мощь, способная останавливать армии. Думал над их правильными, по сути, но такими наивными словами. Потом медленно поднял тяжелый взгляд на взволнованных профессоров:
— Вы правы. Вы оба тысячекратно правы, — я устало усмехнулся уголком пересохших губ, но усмешка эта вышла откровенно невесёлой, отдающей горечью. — Но в этой реальности иногда личные желания и высшие предназначения вступают в жесткий, непримиримый конфликт с банальным, приземленным долгом. Поверьте мне, я с превеликим удовольствием, прямо сейчас, бросил бы абсолютно все эти интриги, титулы и войны, заперся бы с вами в этой лаборатории и до конца своих дней занялся чистой наукой.
Гораздо интересней, безопасней и приятней постигать неизведанные тайны Вселенной, чем ковыряться в интригах аристократов и лить чужую кровь, только потому, что иначе прольется