Абиссинец 1889. Том 3 - Сергей Насоновский
— Кто сейчас в правлении?
— Кравцов, Агафонов и ещё несколько урядников. Карты они разложили, отмечают, кто где прошёл и какие распадки остались проверить. Чую, теперь денно и нощно тайгу шерстить будем. Пока лесного духа не поймаем, покоя нам не видать.
Я оглядел площадь и заметил знакомое лицо.
— Глянь туда, Прохор. Вон тот из козловских грозился нас в килу раскатать.
— Где?
— Рядом с Костей, Любкиным братом. Костю-то помнишь?
— Его помню, а второго не знаю.
Прохор пригляделся и расплылся в улыбке.
— Погодь, Андрюха, узнал я этого голубчика. В прошлом году ещё сопляком бегал, мячи нам подавал. Митькой, кажись, зовут. Неужто он нас раскатать обещался?
— Угу, — улыбнулся я.
— А ну погодь. — Прохор набрал воздуха и крикнул через всю площадь: — Митька!
Коренастый казачонок обернулся. Увидев нас, на миг замялся, окликнул двоих приятелей, и козловская молодёжь двинулась к нам.
Митька шёл впереди, выпятив грудь и ступая вразвалочку, как взрослый казак.
— Ну что, лончаковские? Ватагу-то на килу собрали? Или только языком чесать горазды?
Костя Агафонов положил Митьке руку на плечо и осадил того взглядом.
— Ты с каких пор таким говорливым стал, Митяй? Ну-ка охолони.
Митька стушевался и отступил, а Костя кивнул нам.
— Здорово дневали, Андрей, Прохор.
— И ты здрав будь, Костя, — ответили мы.
Он заметил перевязь на моей руке.
— А тебя где зацепило?
— Во время налёта хунхузов. Рука уже заживает, ещё седмица — и буду здоров.
— Мне тогда тоже досталось.
Костя расстегнул ворот рубахи и показал свежий шрам ниже ключицы.
— Так что насчёт килы? Вправду сойтись хотите?
— Хотим, — ответил Прохор. — Только вы опять у себя играть станете. Два года подряд мы в Козловскую ездим.
— Не без того, — усмехнулся Костя. — У нас поле ровнее, зрителей поболее. Да и дома, чего скрывать, играть сподручнее.
— Так давайте жребий кинем, — предложил я. — Как выпадет, так и сделаем.
— Давай, так по-честному выходит, — подумав, кивнул Костя.
Прохор выудил из кармана медный пятак.
— Орёл — играем у нас, решка — едем к вам. Годится?
Прохор щёлкнул пальцем. Пятак сверкнул, взлетел и шлёпнулся на ладонь. Он накрыл его второй рукой, выдержал паузу и открыл.
С пятака на нас смотрел двуглавый орёл.
— Наша взяла, — довольно сказал я.
— Быть, по-вашему, — усмехнулся Костя. — На Успение ждите в гости. Зададим вам трёпку прямо в Лончаково.
Мы ударили по рукам.
— Расступись! — со стороны тракта раздался крик.
Нам пришлось отскочить. Сквозь толпу на площадь влетел всадник, едва не задев Митьку крупом. Люди ругались и шарахались с дороги, но приезжий даже не оглянулся. Сбавил ход он лишь у крыльца правления.
Первым бросился в глаза конь: высокий золотисто-рыжий дончак, широкогрудый, сухой в ногах. Шерсть блестела, сбруя добротная, хоть и запылённая немного с дороги. Такой стоил целое состояние, а особенно здесь.
Всадник был под стать ему: широкоплечий офицер лет тридцати пяти, с военной выправкой.
В седле сидел уверенно, повод держал легко, и дончак слушал каждое движение хозяина. На нём была тёмно-зелёная фуражка с жёлтым околышем; на погонах — один просвет и две звёздочки хорунжего. На портупее висела шашка в ножнах, украшенных серебром, к седлу были приторочены скатка шинели и запылённые перемётные сумы. Видно, скакал издалека, почти без остановок. Осадив коня у крыльца, хорунжий обвёл площадь хозяйским взглядом.
— Кто здесь за старшего?
Гомон стих. Из толпы выступил урядник Гордеев, вытянулся, вскинул руку к козырьку, но замер, всматриваясь в лицо офицера.
— Батюшки святы... Глеб, что ли? Никак Овсянников?
Всадник улыбнулся.
— Здравия желаю, Семён Афанасьевич. Узнал, стало быть.
— Да это же Овсянников! — заголосили в толпе.
— Глебка, ух ты, каков!
— Какими судьбами?
Офицера обступили лончаковские и козловские. Старшие узнавали его сразу, молодые спрашивали соседей. Глеб кивал знакомым, называл некоторых по имени, но с коня не слез. Он явно не просто домой приехал.
— Кто это? — спросил я Прохора.
— Сам-то его толком не помню, — тихо ответил Прохор. — Сын тётки Натальи Овсянниковой. Когда он уехал, я совсем малым был. Слыхал, поступил в Иркутское юнкерское училище, потом служил в Амурском войске. То ли в Посьете, то ли в Новокиевском, на корейской границе. Лет пятнадцать в Лончаково не бывал. Тётка Наталья сама к нему ездила.
Хорунжий поднял руку, призывая к тишине.
— Здорово дневали, станичники!
— В отпуск приехал? — спросил Лёшка Орлов, протискиваясь ближе.
— Служить приехал, — громко ответил Овсянников. — После образования Уссурийского казачьего войска подал прошение о переводе сюда из Амурского. Его превосходительство Унтербергер прошение удовлетворил и определил меня в Лончаково. Службу теперь дома нести буду. А то слыхал, неспокойно здесь у вас. Вон сколько народу среди бела дня с оружием.
Он повернулся к Гордееву:
— Семён Афанасьевич, кто сейчас в правлении?
— Кравцов с козловскими над картами корпят. Степан Анисимович теперь заместо Огородника.
— Это я знаю.
— Откуда тебе про то знать?
— Оттуда, откуда положено, — сухо ответил Глеб. — Я уже много чего знаю. И про людей из Петербурга, которых в тайге постреляли, и про хунхузские налёты. Не узнаю нашу станицу. В былые времена старики не допустили бы, чтобы разбойники под носом у казаков хозяйничали, а государевых людей били, словно дичь.
— Скажешь тоже, Глеб, — не выдержал Петька Минюхин. — Раньше одно было, теперь другое. И оружие у супостата новое, и в тайге его поди сыщи.
Овсянников посмотрел на него сверху вниз.
— Петя, ты, может, училище закончил? Или сотней командовать доводилось? — лениво спросил он. — С чего решил мне объяснять, как службу нести?
Минюхин покраснел. Перед односумами отступать не хотелось, но спорить с офицером при всех он не решился. Быстро свернул разговор:
— Зато ты, гляжу, в люди выбился. Хорунжий теперь, и конь у тебя какой справный.
Овсянников на это погладил дончака по шее.
— Всё это за беспорочную службу на границе, — сказал он, свысока глядя на Петьку. — Когда действуешь по уставу, результат соответствующий. А