Наследие тьмы. Пробуждение - Александр Фрост

Второе: враги — родные отец и мать, нанявшие профессиональных убийц. Это значит — деньги на такое дело у них были, и, вероятно, есть связи в определённых кругах. Обычные аристократы редко имеют выход на наёмных магов такого уровня без посредников.

Третье: дед жив, но слаб, и, судя по словам Марты, именно его завещание — причина всей этой резни. Значит, дед — потенциальный союзник, но крайне ненадёжный: он может умереть в любой день, а вместе с ним умрёт и единственная преграда между мной и родителями.

Четвёртое: у меня есть от силы несколько дней тишины, прежде чем кто-то — родители, слуги, соседи — заметит неладное.

Плана — настоящего, продуманного плана — пока не было. Была лишь ясность в том, что делать в первую очередь: выжить, восстановить силы, и — что было для Александра совершенно новым чувством, если сравнивать с прежней жизнью полновластного архимага — не спешить. Тысячу лет назад он решал подобные проблемы силой, страхом, а порой и абсолютным уничтожением всех, кто вставал на пути. Сейчас у него не было ни силы, ни армии, ни даже элементарной возможности встать с кровати без чужой помощи.

Забавно. Самый могущественный маг тьмы за последнее тысячелетие — и меня едва не прикончил наёмник среднего пошиба с тремя ножами. Придётся многому учиться заново.

Дверь снова тихо скрипнула — вернулась Марта, неся в руках таз с водой, чистые тряпки и небольшой сверток, судя по запаху — с какими-то травами.

— Молодой господин, — прошептала она, закрывая за собой дверь, — я подумала над вашими словами. Если вы позволите… ваш дед. Он спрашивал о вас этим утром — раньше, чем я успела прийти к вам. Кто-то, видимо, уже сказал ему, что ночью в доме был шум.

Александр застыл, ловя себя на мысли, что дед, возможно, был единственным человеком в этом доме, помимо самого убийцы, кто уже знал куда больше, чем показывал остальным.

— Отведи меня к нему, — произнёс он тихо. — Как только я смогу встать без риска умереть по дороге.

Марта кивнула, принимаясь за перевязку с уверенностью человека, который явно не впервые в жизни залечивал раны в этом доме — то ли своей семье, то ли, судя по горестному вздоху, самому Александру в его детские годы, полные, судя по всему, куда более безобидных травм.

А за окном разгорался новый день — первый в его новой жизни, начавшийся кровью и закончиться которому, судя по всему, было суждено куда более сложной игрой, чем простое выживание до заката.

Встать на ноги оказалось задачей, достойной отдельного эпоса.

Александр честно попытался сделать это самостоятельно — из принципа, а не из необходимости, — и тут же был вознаграждён вспышкой боли настолько яркой, что на мгновение всерьёз пожалел, будто перерождение подкинуло ему заодно и способность падать в обморок от одного лишь вида собственного истерзанного тела.

Тысяча лет практики в искусствах, недоступных смертному разуму, а ноги дрожат, как у новорождённого оленёнка. Есть какая-то вселенская ирония в том, что величайший маг тьмы своей эпохи не может дойти до сортира без посторонней помощи.

— Молодой господин, обопритесь на меня, — Марта, не дожидаясь новых геройских попыток, решительно подставила плечо, и Александр, взвесив варианты между гордостью и не-переломать-заново-рёбра, выбрал последнее.

— Марта, — произнёс он, пока они медленно, шаг за шагом, продвигались к двери, — я собираюсь сказать вещь, которая может показаться странной.

— После этой ночи, молодой господин, меня трудно удивить чем-либо ещё.

— Ты держишься куда более собранно, чем половина генералов, с которыми мне доводилось воевать. Вырезка была бы уместнее, но комплимент, увы, придётся принять в устной форме.

Марта на мгновение сбилась с шага, покосившись на него с выражением, которое можно было описать как «мальчик определённо ударился головой сильнее, чем казалось на первый взгляд».

— Вы… не в себе, молодой господин?

— Марта, поверь, я как раз впервые за очень долгое время абсолютно в себе. Просто у меня несколько своеобразное чувство юмора. Издержки долгой профессии.

И под «долгой» я имею в виду тысячу лет, а под «профессией» — ремесло, за которое меня прокляли три отдельных цивилизации, но не будем вдаваться в детали с милой женщиной, которая только что рисковала жизнью, скрывая моё воскрешение.

Путь до покоев деда занял почти четверть часа — расстояние, которое здоровый человек преодолел бы за минуту, а Александр прошёл с частыми остановками, тяжело опираясь на Марту и на украшенную резьбой трость, позаимствованную, по всей видимости, из отцовского кабинета. Дом оказался куда просторнее, чем можно было судить по одной лишь спальне — высокие потолки, портреты предков, чьи взгляды, как показалось Александру, были исполнены немого укора за то, что их род довели до подобного позорища.

Хотя, признаться, глядя на некоторые из этих физиономий, я не удивлён, что кто-то в итоге решил кого-то прирезать. С такими родственниками я бы тоже задумался о превентивных мерах.

Наконец Марта остановилась перед высокой резной дверью и тихо постучала — три коротких удара, судя по всему, условный знак.

— Кто там? — голос из-за двери прозвучал слабым, надтреснутым, но в нём слышалась ещё крепкая, несгибаемая властность — та самая интонация, что вырабатывается десятилетиями отдачи приказов и не исчезает даже на смертном одре.

— Это я, ваша светлость. И… — Марта на секунду замешкалась, — и молодой господин Александр.

За дверью повисла тишина — долгая, тяжёлая, полная невысказанных вопросов.

— Заходите, — произнёс наконец голос, и