Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Фигнер его здесь караулит?

— Да, — кивнул связной. — Жандармы тропу к лесу чистят. У лекарей с повозкой суетятся. Правда, после ранения они заметались, сразу две дороги щупают.

— Передай Пахомову: ждать. Будут сомнения — сидеть тихо.

Парень отлип от стола и захромал прочь. Толстой уставился в меня.

— Что не так?

Я ответил не сразу. На бумаге всё сходилось, Давыдов отвлекает, Фигнер перекрыл узлы, а Пахомов караулит эскорт. Слишком гладко, я давно не верю в такие вещи.

Концом трости я обвел пустоту западнее города.

— Вот здесь дыра.

— Второстепенный тракт.

— Утром — да. Пока он мотался между батареей и мостами. Сейчас ему нужен тихий двор и лекари. И желательно без свидетелей.

Толстой уставился на карту. Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего — ведь знал про ранение, вот только надеялся что мои снайперы поучаствуют в этом, а оно вон как вышло. История.

— Фигнер кроет главные пути, — процедил граф.

— С простреленным плечом им теперь не главные пути нужны.

К вечеру приволокли записку от Фигнера. Посыльный был вымазан в грязи, на виске запеклась кровь.

«Маршала готовят к вывозу маршала. Направление мутное. Пока главный след ведет к дороге Пахомова. Оставил там своих, ушел щупать остальные направления».

Граф пробежал глазами каракули и скомкал бумагу.

— Значит, ждем, пока точно опознают лицо.

Известие о ранении Удино приглушило гомон у штабного стола. Одно дело выслеживать маршала на коне, окруженного свитой, и совсем другое — искать искалеченного врага. Теперь его могли тащить на носилках, прятать в наглухо закрытой повозке, накинув поверх окровавленных эполет чужую шинель. Лицо, ради которого Пахомов морозил стрелков у лесной дороги, могло исчезнуть за дверцей экипажа.

От мостов повалила толпа очевидцев. Рваные куски боя сыпались на стол Толстого. Каждый гонец свято верил, что притащил разгадку. Я в какой-то момент сам утал этого всего. Не так я представлял себе сводки с фронта.

Но по настоящему важную зацепку приволок егерь с пробитым бедром. Беверлей зажимал ему рану, пока тот, кривясь, докладывал:

— У мостов французов давят. Важных шишек заворачивают к садам. Своими глазами видел, жандарм возчика плетью перетянул, дорогу чистил.

Толстой поднял от карты тяжелый взгляд:

— К каким садам?

Егерь ткнул грязным пальцем. И не в пахомовскую лесную просеку, а левее. Аккурат в тонкую линию, что вела к усадьбе.

Я сдержал радостный возглас. Вскоре из конской свалки вынырнул казак от Давыдова. Лицо в саже, над бровью запеклась кровь. С седла он сполз с тяжелым стоном.

— Денис Васильевич по повозке вдарил у старого хода, — прохрипел он. — Охрана злая. Верх крытый, лекарь у дверцы трется, офицеры впереди. Наши им зад отсекли, двоих конных свалили, экипаж застопорили.

Толстой рубанул:

— Лицо видели?

— Куда там. Полотнищем затянули, жандармы кольцом прут. Денис Васильевич рассудил, что упускать нельзя.

От нарисовавшейся картинки запах пороха будто ударил в нос. Давыдов засек идеальную мишень: суета, лекарь, эскорт.

— Что дальше? — бросил граф.

— Французы к своим отбились, наши у моста снова бучу подняли. Денис Васильевич велели передать: ежели это маршал был, то далеко он с такой раной не уйдет.

Казак умолк, уставившись на карту в поисках ответов. Толстой махнул рукой, отправляя его к водовозам, и приказал выдать свежую лошадь.

Следом нарисовался пахомовский человек, из тех, кто сутками врастает в мох и открывает рот только по делу.

— Пахомов давыдовский налет наблюдал, — доложил он. — Своим бить запретил.

Толстой вскинул голову.

— Причина?

— Профиль не срисовали. Свита по всем приметам маршальская, охрана. Но наблюдатель добро не дал. Пахомов стрелков придержал.

В груди немного отпустило. У Давыдова задача простая — навести шороху, отсечь эскорт и заставить французов вскрыть карты. Палить просто так Пахомову не дозволялось.

— Кого тащили? — спросил Толстой.

Связной размазал грязь по щеке.

— Деруа. Баварского генерала. Тяжелый. Лекарь при нем, охрана злая. Вот и спутать немудрено.

Я вспомнил давешний французский хозяйственный двор, где баварец у карты суетился, а ряом мельтешили штабные и жандармы. Теперь этого генерала эвакуировали с той же помпой, что и маршала.

Толстой провел ладонью по лицу.

— Давыдов купился на эскорт.

— Пахомов так и рассудил, — кивнул связной. — Под такие приметы кого угодно подвести можно. Лишь отсутствие лица спасло от пальбы.

Французы наверняка сообразили, что их «важные экипажи» превратились в мишени. Жди теперь смены тактики.

От Фигнера притащился очередной гонец, передавал на словах. То ли бумага закончилась, то ли боялись перехвата.

— Экипажи дробят, — выдохнул он. — От мостов один ушел, от лекарей второй, к садам третий. Жандармы обозных пинками разгоняют заранее. Сменных лошадей растащили, адъютанты разлетаются веером. Александр Самойлович велели передать: Деруа мог быть обманкой. Или просто под руку подвернулся.

Граф сквозь зубы выругался.

— Сам Фигнер где?

— На мостах сидит. На батарейной и у лекарей людей оставил. На запад двоих кинул, третьего не сыскали пока.

Мой палец, поглаживавший саламандру на трости, остановился. На запад ушли только двое, нет ни запасного коня для гонца, ни страховки с фланга. Фигнеровская сеть трещала по швам под напором этого боя.

У штабного стола наступил самый паскудный час, когда информации полно, а толку ноль. Казак божился, что Удино труп у мостов. Пленный француз бормотал про лазарет. Пехотинцы приволокли обозного, травившего байки про маршальскую карету.

Из словесного мусора на стол ложились редкие крупицы правды.

Ближе к сумеркам приволокся последний пахомовский человек, шел пешком. Рукав в клочья, на щеке кровавая борозда от щепы.

— Лесную дорогу накрывают, — доложил он. — Пахомов дает откат к «Аврорам».

Толстой подался вперед:

— Удино мимо них прошел?

— Глухо. Ни лица, ни охраны. Давыдовский Деруа — и всё. Пахомов отводит тройку, люди целы. Ждет отмашки, если цель ушла западнее.

Я перевел взгляд на усадебную дорогу. Граф смотрел туда же.

— Пахомову уходить к «Аврорам», людей беречь, — задумчиво заявил Толстой. — Давыдову продолжать шум у старого тракта.

Связной растворился в сумерках.

Шахматная партия проигрывалась, вся наша красивая схема летела к чертям, если санитарная карета прямо сейчас катила огородами мимо усадьбы.

Конвойные приволокли к Толстому незнакомого вестового, простого казака из обозного охранения. Парень едва стоял на ногах, тараторя без умолку из страха быть перебитым:

— Ваше сиятельство, на западе от города карета