Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
— А если они завтра в горах возьмут Садатоси живым⁈ — голос у наместника снова сорвался на тонкий, истеричный фальцет. — У Садатоси в лагере и вторая половина податных бирок, и этот проклятый писарь Ясухиро! Если они заговорят перед сотником Тайра и скажут…
— Садатоси завтра никому ничего не скажет, — спокойно ответил младший брат. — Я позвал тебя сюда, чтобы ты не наделал глупостей утром. За стражу до рассвета я увожу два десятка своих лучших лучников по старой тропе углежогов. К полудню, когда наши проводники заведут отряд Тайра через Волчью падь к их лесному логову, мы уже будем на верхнем гребне над поляной.
Канэмити часто заморгал:
— И… и что?
— И то. Когда «Алые» сцепятся в чащобе с оборванцами Садатоси, в этой каше никто не разберёт, чья стрела откуда прилетела. Садатоси и беглого писца мои стрелки снимут первыми. А если пара шальных стрел с гребня случайно пробьёт горло и нашей высокородной гостье из столицы вместе с сотником Мицусадой… — Мунэката тонко, одними углами губ усмехнулся, прикрывая заслонку ночного фонаря, — что ж, лесные разбойники Ватанаба — отчаянные головорезы. Ты сам напишешь в столицу скорбное донесение о том, как доблестно пала Госпожа Такэда от рук мятежников, а мы с тобой к осени спокойно вывезем весь этот шёлк в соседнюю провинцию.
Он повернулся к выходу:
— Пошли. Мне нужно собрать людей до третьей стражи, а ты вернись в палаты и проспись, чтобы утром при виде «Алых» снова икать не начал.
Деревянный щит откатился и снова глухо встал в пазы. Через минуту за внешней дверью ледника звякнул засов — братья ушли. Ну надо же как мне повезло, да такое только в кино бывает, чтобы подслушать разговор заговорщиков… а с другой стороны и правда — где им говорить о таком как не тут? Хм… будем подозревать что они нарочно все разыграли? Конечно же будем. Значит ли это что не примем информацию к сведению? Нет. Кстати, неплохое тут поместье, да и от столицы недалеко, интересно кто же станет его владельцем если предыдущий внезапно скончается? Все-таки времена нынче неспокойные…
Глава 15
Утро в предгорьях началось с липкого, промозглого тумана, который сполз с лесистых хребтов ещё в час Тигра и повис над крышами усадьбы клочковатой серой ватой. Летом в низине уже с восхода стояла бы духота, но здесь, в каменной чаше между сопок, воздух был сырым и колким, как колодезная вода, — пальцы на кожаном поводу зябли, а от крупов выведенных во двор лошадей шёл густой, тёплый пар.
Во втором дворе возле конюшен уже полчаса шла обычная утренняя возня конного отряда — без криков и суеты, под глухое звяканье железа, фырканье застоявшихся за ночь коней и сонное карканье ворон на мокрых от росы соснах. Пахло свежим конским навозом, дёгтем, размокшей под подошвами глиной, горьким сосновым дымом из проснувшейся поварни и кислым варёным пшеном.
Бойцы «Алых Нобори» собирались споро, без суеты и излишней спешки. Кто-то, упёршись коленом в лоснящийся конский бок, с кряхтением перетягивал подпругу, потому что на утреннем холоде лошади всегда хитрят, надувают живот и через некоторое время седло начинает сползать; кто-то на ходу натирал кусочком пчелиного воска пеньковую тетиву лука, чтобы не отсырела в тумане, а десятник с деревянной бадьёй в руках шёл вдоль строя, раздавая всадникам дорожный паёк — ещё тёплые, круто слепленные колобки серого риса с солёной квашеной сливой внутри, завёрнутые в широкие зелёные листья бамбука.
Я сидела на верхней ступеньке крытой галереи, кутаясь в плотный дорожный плащ и вполглаза наблюдая, как Бай Лин проверяет соломенные башмаки-ума-куцу на копытах моей гнедой кобылы — здесь лошадей железом не подковывали, а подвязывали им к щеткам толстые плетёные лапти из рисовой соломы, которые на горном щебне стирались в труху за полдня пути, так что вдоль седла с обеих сторон уже болталась целая связка запасных. Во рту после трёх часов сна стоял терпкий, вяжущий привкус крепкого чая, что с самого утра поднесли мне предупредительные служанки наместника.
Мицусада вышагивал вдоль шеренги уже в полном доспехе — мокрые от тумана алые шнуры его лат потемнели до цвета бычьей крови, а тяжёлый шлем кабуто с широким назатыльником висел на ремне у седла его рослого вороного жеребца. Проверив вьюки с запасными стрелами, сотник коротко махнул рукой в латной рукавице, и люди начали разбирать поводья.
Провожать нас к главным воротам вышел сам досточтимый Фудзивара-но Канэмити. Вид у хозяина поместья был такой, словно его всю ночь жевали лесные черти, а под утро выкинули на крыльцо, да еще и плюнули на спину. Свежий слой свинцовых белил лёг на опухшие, дряблые щёки неровными сизыми пятнами, белки глаз пожелтели и налились мелкой красной сеткой, а когда конюх подвёл к нам двух местных проводников в коротких охотничьих куртках из оленьей шкуры и обмотках из пеньки, наместник зябко передёрнул плечами под подбитым ватой утренним халатом и прижал платок к губам, явно силясь оставить содержимое желудка внутри.
Ни его вчерашнего человека в тёмном косодэ, ни ночных стрелков во дворе, разумеется, уже не было — только на мокром гравии в сторону задней хозяйственной калитки темнела широкая, замытая утренней росой полоса от двух десятков пар ног, ушедших из замка ещё до первых петухов.
Проводники — два коренастых, угрюмых мужика с обветренными скулами и бегающими глазами, у каждого за поясом кривой лесной тесак ната для рубки подлеска и короткий лук за плечом — поклонились Мицусаде в пояс, не поднимая взгляда выше конских колен. Вот значит как Алых в засаду приведут…
— Лучшие следопыты уезда, почтенный сотник, — сипловатым после вчерашнего возлияния голосом проговорил Канэмити, стараясь не смотреть в мою сторону. — Каждую звериную тропу за Волчьей падью знают как свои пять пальцев… К полудню выведут вас прямёхонько к стоянке этого