Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Зимой, с ломиком и совком, я крался по чужим дворам, долбил мёрзлую землю под окнами и вздрагивал от каждой собаки. Здесь земля была своя, мягкая, огородная. Совок уходил в неё по самую ручку, выворачивая жирных розовых червей. Внутреннее кольцо легло за полчаса. Опустив пластинку в ямку и присыпав, я придавливал землю ладонью и слушал. Отзывались все до одной. Артём светил, сверялся с распечаткой и ставил в журнале галочки почти молча. Значит, волновался.
Ко второй половине среднего кольца фон над участком начал густеть. Сначала я решил, что мне кажется. У внешнего ошибиться было уже нельзя. Словно поверх яблонь натянули ещё одну плёнку, невидимую.
Последнюю пластинку внешнего кольца я положил у калитки, под столбом с контрольным счётчиком. Красная лампочка в его окошке мигала часто и ровно. Покосившись на теплицу сбоку от дома, я прикинул, что фиолетовая лампа там будет гореть до двух. Ну и пусть, за это Зинаиде Фёдоровне уже уплачено. Отряхнув колени, я побрёл по дорожке к дому, плюхнулся на нижнюю ступеньку крыльца и опустил ладонь на землю.
Фон стоял такой же, как зимой у стола в старом подвале. Там он копился с января по март. Здесь на то же самое ушёл один вечер! Серый выбрался на крыльцо и привалился к моей спине тёплым боком.
— Ну? — прошептал Артём. — Ну?
— Как в подвале. Как зимой у стола.
Из Артёма вырвался звук, которого я раньше от него не слышал, что-то среднее между писком и всхлипом.
А в ящике оставалось ещё полно меди. Меня разобрал азарт, какого я не помнил с января, с того утра, когда сеть впервые ожила. Если три кольца за вечер дают то, что подвал копил месяцами, то четвёртое…
— По схеме четвёртого нет. — Артём, похоже, прочёл это у меня по лицу и уже шуршал распечаткой. — Я ж её под три считал, там между средним и внешним и так шагов шесть, если туда ещё вклинить…
— Зимой твоя схема врала наполовину. Я перекладывал на глаз, и сеть ожила.
— Это да, но…
Я уже поднялся и повёл четвёртое кольцо между средним и внешним, вдоль грядок и моих кабачков. У теплицы меня занесло в её фиолетовое зарево, откуда я поскорей отпрянул обратно в темноту. Не меряя шагов, я клал медь на глаз туда, где фон казался пожиже. Артём водил за мной фонарём от ямки к ямке и честно записывал каждую.
На восьмой пластинке фон дрогнул…
Сначала я списал это на усталость и, присев у ямки, прислушался. Густота над участком ходила волнами, то наливалась, то проседала вразнобой. Так скакал бы пульс у старика с мерцательной аритмией, которого я в любой очереди взял бы за руку и не отпустил, пока не выправил. Поднявшись, я заспешил к дому и приложил ладонь к земле у фундамента, над пластинкой внутреннего кольца. Час назад она тянула плотно и ровно. Теперь еле шевелилась…
— Сав? — Артём плеснул лучом мне в лицо. — Ты чего?
Я открыл было рот, и тут ладонь кольнуло. В кулаке у меня лежала следующая пластинка, приготовленная для ямки. Она наливалась настоящим металлическим жаром, совсем другого сорта, чем тепло проснувшейся вязи. Медь калилась быстро и зло. Через пару ударов сердца ладонь мне прожгло так, что я зашипел. Натянув на пальцы рукав, я перехватил пластинку через него.
Ошибёшься в стежке, и руна уходит в жар, это я знал всегда. Только стежки здесь все были верные, и ошибку следовало искать в другом месте…
Стоя посреди собственного огорода с горячей медью в пальцах, я понемногу начинал понимать, в каком. Зимой каждая пластинка слушала соседа, дерево или куст. Я перекладывал их поближе к живому, по одной, пока не отзовётся. Здесь живого кругом было сколько угодно. Похоже, путались между собой сами пластинки, иначе внутреннее кольцо у фундамента не просело бы от восьмой ямки на грядках. Каждая тягалась с каждой. Лишняя, положенная не туда, перекашивала всю сеть и отбирала у правильных. Сотне якорей нужен был порядок. А сотню узлов, связанных каждый с каждым, руками было не свести. Тут спасовали бы и артефакторы из крыла за двумя дверями…
Под рёбрами у меня стало зябко, хотя ночь стояла тёплая.
Класть дальше на глаз, по-старому? Тыкать, перекладывать, слушать до утра, до осени… Только зимой я подвигал медь к деревьям, а здесь деваться ей было некуда. Ждать расчёта, которого нет ни у кого? Ладно. Без схемы я в эту землю больше ни одной не положу.
— Пиши, где что лежит, — бросил я. — Все. Прямо сейчас.
— Уже пишу, — тихо отозвался Артём.
В каком порядке я клал четвёртое кольцо, в таком же его и снимал. Левой рукой я так и сжимал горячую пластинку, а обожжённую ладонь под рукавом дёргало на каждом наклоне. Правой выковыривал остальные по одной, отряхивал и складывал в ящик на тачке. Артём светил в каждую ямку, сверял её с записью и ставил крестик. После каждой вынутой пластинки фон понемногу успокаивался, волны мельчали. К последней внутреннее кольцо у фундамента снова тянуло ровно.
Артём долго торчал над журналом, шевеля губами.
— Сто штук… — выдавил он. — Если каждая с каждой, это ж под пять тысяч пар. И у каждой пары своё расстояние, и среда своя, и ещё неизвестно, что оно там между ними делает, это ж никакой таблицей не…
Он осёкся и замолк. Зажав фонарь под мышкой и светя себе на страницу, он принялся переписывать ямки четвёртого кольца набело, столбиком: номер, шаги от угла, у какой грядки.
Я замер у тачки. В ящике под газетами лежала станочная медь, ровная, красивая, с моими замками. А я всё держал над ней ту самую пластинку и медлил опустить её к остальным. Она остывала медленно, а на обожжённой ладони уже вздувался пузырь. Пекло до локтя.