Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Он хотел увидеть этих людей на скамье подсудимых, и вот они нашлись в сводке из морга. Легче ему от этого не стало ни на грамм. Зато справку про это теперь полагалось сдавать к девяти.
— Кто по схеме живой? — Подполковник поднял глаза от листа. — Хоть один?
— Чиновники, — отозвался Панкратов.
Головы повернулись к торцу стола. За всё утро он заговорил впервые.
— Опека и управление образования. Кому деньги наверх шли. Живы все. — Он хлебнул из крышки. — Неустановленное лицо, совершающее серию, их не тронуло. Я их заберу.
Лейтенант с носом хрюкнул в кулак.
— Заберёт он. — Подполковник зыркнул на Панкратова поверх листа. — Ты Мосола три года забирал.
Панкратов только снова приложился к крышке.
— Ладно, бери, — махнул подполковник. — Всех бери. Только чтоб в справке было!
Он перевернул листок и поморщился.
— Дальше. Квартира за промзоной, третий этаж, где седьмого дверь вынесли и хозяйку спиной об косяк. Это районные, пусть районные и пишут, у нас своих…
— Там через список, наверно, — вдруг заторопился Коротков. — Ну, обхода. Участковый же со списком по дворам ездил, у него в машине на торпеде лежал, мало ли кто глянул… Я к тому, что не у нас.
Ему никто не ответил. Подполковник уже читал следующую строку. Панкратов открыл тетрадь и черкнул внизу страницы: «К. Участковый. Торпеда». Второго мая подлинник списка забрал у участкового и привёз в отдел Коротков, он же расписался за него в журнале. Потом неделю список пролежал в лотке на подоконнике, вот на этом, в метре от панкратовского локтя. Третьего числа Панкратов сам его листал. Он промолчал, закрыл тетрадь и вернулся к чаю. На враньё он давно уже не злился. Оно лежало там, где его оставили, и вернуться к нему можно было хоть через полчаса, хоть через день.
Без пяти девять Панкратов сдал свои три строки для справки и спустился в подвал. Кровь неизвестного из гаражей с первого мая стояла в очереди на ДНК. Лаборатория две недели работала только на покойников серии. Вчера Панкратов наконец выпросил у неё окно на пятницу, так что мазки пора было поднимать из хранилища.
Панкратов толкнул железную дверь с окошком и сощурился. Лампы под сводом горели через одну, поэтому стеллажи хранилища уходили от порога в полутьму на добрую половину подвала, туда, где глаз уже ничего не различал. Пахло пылью, старым картоном и нафталином. Прапорщик пересыпал им всё, на что могла позариться моль, от изъятых шуб до чужих ковров. От нафталина у Панкратова сразу зачесалось в переносице. Прапорщик сидел под единственной яркой лампой, над журналом, и слушал радио, прикрученное до шёпота. На скрип двери он обернулся всем грузным корпусом. Вязаная безрукавка, надетая поверх формы, натянулась у него на животе.
— Гаражи за промзоной, первое мая, — бросил Панкратов, не вынимая рук из карманов. — Мазки с бетона.
Прапорщик раскрыл журнал. Толстый жёлтый ноготь пополз по строкам медленно, с толком, как палец богомольной старухи по псалтырю.
— Первое мая… Есть. Короб девятнадцать дробь семь, принимал дежурный, утром. — Ноготь остановился и постоял. — А больше у меня по нему ни строчки. Не выдавался, не вскрывался. Как первого числа поставили, так и стоит.
— А в хранилище кто спускался?
— А кто ко мне без журнала спустится? — Прапорщик постучал ногтем по разграфлённой странице. — Дверь одна, ключ при мне. Вы вот первый за неделю.
Короб отыскался в дальнем ряду, на нижней полке, между мешком изъятых магнитол и разобранной стиральной машиной. Панкратов присел перед ним на корточки, хрустнув коленями. С ботинок на бетон осыпалась засохшая грязь недельной давности. Скотч по швам шёл целый, пожелтевший, с подписями понятых и опергруппы внахлёст. Одна подпись, синей ручкой, была его собственная и вышла кривой, потому что в ту ночь у него на ветру мёрзли пальцы. Он ухватил короб за углы, выволок с полки и оттащил к столу прапорщика, под яркую лампу.
— Режь.
Прапорщик вспорол скотч канцелярским ножом. Внутри тесно стояли плотные коричневые пакеты, каждый с биркой на клею. Панкратов нагнулся над коробом и пробежал глазами бирки, пакетов пока не трогая. Справа шли те, что брали у створки крайнего бокса, «смыв, пятно № 1», «№ 2», круглым ученическим почерком эксперта. Слева отдельной стопкой лежали пакеты из проезда и от дыры в бетонном заборе в конце ряда. Той ночью он сам обшаривал её фонарём. По пятнам выходило, что неизвестный стоял там, привалившись к плитам, и под ним успела натечь лужа. Потом он протиснулся наружу. За его кровью Панкратов и пришёл.
Первый пакет оказался слишком лёгким. Бумага сухо хрустнула в пальцах. Панкратов надорвал край и вытряхнул содержимое на чистый лист с прапорщикова стола.
На белое легла горстка серого пепла, мелкого и сухого, словно над листом стряхнули сигарету. Панкратов потянулся было к пеплу и отдёрнул пальцы, сам не поняв зачем. Потом он так и держал их на весу. Во рту разом пересохло. От марлевого тампона, который эксперт той ночью макал в лужу на бетоне, не осталось даже нитки. Когда Панкратов поднёс пакет к лампе, стало видно, что изнутри бумага почернела и местами истончилась до папиросной, с бурой каймой. Снаружи она осталась коричневой и чистой. Бирку ничто не тронуло. Номер, дата, понятые, его кривая подпись…
Панкратов вытер о колено вдруг взмокшую ладонь. Во втором пакете из левой стопки оказался такой же пепел. В третьем, четвёртом и пятом лежало то же самое. Тогда он схватил пакет из правой стопки, от створки крайнего бокса. В ту ночь там валялся человек Мосола с перерезанным под коленом сухожилием. В пакете лежала марля, целая, заскорузлая, с бурым засохшим пятном. В двух соседних тоже. Сгорело только то, что взяли там, где стоял неизвестный…
Прапорщик перекрестился неловкой, давно отвыкшей щепотью.
— Двадцать два года тут сижу, — выговорил он шёпотом. — У меня… мыши журнал не грызут.
— Трубы не текли?
— Какие трубы? Гигрометр вон висит. Сухо. Проводка в железе.
Панкратов кивнул. Как марля могла сгореть внутри целой бумаги? Ответа у Панкратова не было, других вопросов тоже, и пустая голова тревожила его сильнее пепла. Ребром ладони он ссыпал пепел обратно, загнул надорванный край. Потом он вернул пакет в стопку, на прежнее место, как будто его там ещё можно