300 дней взаймы - Алексей Хренов

После этого организм решил, что выполнил боевую задачу, пережил Ла-Манш, обманул рейх и имеет право временно уйти в отпуск.

Лёха провалился в сон без сновидений, без героических видений и без жуткой немецкой грамматики.

Отпуск оказался недолгим.

Ночью французская медицина атаковала его с тыла.

Лёха взвился, едва не свалившись с кровати, и взвизгнул так бодро, что тяжёлая контузия заметно потеряла в убедительности.

— Суки! Твою ж мать!

Укол был сделан с такой точностью и таким оккупационным ожесточением, будто предназначался не обер-лейтенанту, а всей Германии сразу.

— Ваш немецкий стал ещё хуже, — произнесла наклонившаяся медсестра по-французски. — Носки английские. Ругаетесь как поляк. А в карточке записаны немцем.

Лёха, моргая спросонья, попытался разглядеть вполне симпатичную француженку, которая только что нанесла ему серьёзный медицинский удар. Шприц в её руке производил большое впечатление.

Медсестра смотрела на него спокойно, но в этом спокойствии было мало медицинского и очень много французского.

— Кто вы? — спросила она так же тихо.

Лёха посмотрел на дверь, на шприц, на свои английские носки, потом снова на неё.

— Британец. В широком смысле. Человек, которому сегодня очень не повезло с формой. Мадемуазель, если вы сейчас начнёте кричать, я буду вынужден умереть от неловкости.

За стеной глухо кашлянул оберст. В коридоре простучали сапоги.

Она резко шагнула к двери, прислушалась, потом вернулась и склонилась над ним, будто проверяла повязку.

— Вас привезли с немецкого спасательного катера.

— Увы. Сервис, кстати, был отвратительный. Роняли, стукнули головой, не предложив чая. Обслуживание вооружённое.

— Вы хорошо говорите по-французски. Утром придёт гестапо. И кто-то приедет из вашей части.

Она не улыбнулась. Только убрала шприц в карман и тихо сказала:

— Тогда спать больше не советую, месье Штибль.

Начало октября 1940 года. Госпиталь Шербура, Франция.

Минут через пятнадцать Лёха вдруг ощутил дикий прилив бодрости и желания действовать. Жизнь, как выяснилось, ещё не просрана окончательно, рейх не побеждён, а французская медицина, возможно, воевала на правильной стороне истории.

— Чем же это она меня так ширнула? — подумал он с подозрительной благодарностью. — Не иначе витамином революции.

Он сел на кровати, сунул босые ноги в больничные тапки без задников и посмотрел на руку.

«Омега» спокойно тикала на запястье.

— Не зря тогда денег выложил, — мелькнула мысль.

Это было даже обидно. За последние сутки сам Лёха несколько раз прекращал нормально функционировать, а часы пережили море, немцев и госпиталь. После Ла-Манша они выглядели лучше хозяина и уверенно показывали половину первого ночи.

Скользнув к двери, Лёха осторожно выглянул в тёмный коридор и осмотрелся. Коридор был подозрительно пуст. Где-то далеко кто-то закашлялся, скрипнула кровать, что-то звякнуло — и снова легла больничная тишина: липкая, ночная, пропахшая карболкой и чужой болью.

Вдруг соседняя дверь открылась со скрипом, и мимо Лёхи активно протопал вчерашний оберст — широкий, плотный и настолько начальственный, что даже больничный халат на нём выглядел как форма особого больничного полка. Лёха проводил его взглядом до конца коридора, выждал ещё минуту — на случай, если начальственная нужда окажется внезапно краткой, — и только потом осторожно сунул нос в приоткрытую дверь оберстской палаты.

«Если что — шёл в туалет. Человек контужен, имеет право ошибиться дверью. Убогий немецкий герой после моря. Что с него взять», — думал Лёха, просачиваясь в соседнюю палату.

Лечили оберста явно старательнее, да и палата была выше классом. Тут даже воздух пах не общей больницей, а начальственным покоем: отдельная кровать, тумбочка, столик у окна и аккуратный кожаный портфель, лежавший с таким видом, будто в нём хранились не бумаги, а сама немецкая уверенность в завтрашнем дне.

Сунув пару булочек в рот, Лёха сделал пару глотков красного из горла, сигареты и спички перекочевали в карман больничной пижамы. Портфель он тоже прихватил: в хозяйстве беглого обер-лейтенанта лишних вещей не наблюдалось, особенно если вещь была кожаная, дорогая и выглядела так, будто её владелец привык приказывать людям и обстоятельствам.

Покопавшись внутри, Лёха обнаружил таблицы, графики, футляр с очками, металлический циркуль и прочую нечитаемую макулатуру.

— Где надо, разберутся в этих кракозябрах. Но вообще приятная вещь, — шепнул он, застёгивая портфель.

Он снова оглядел себя: больничная куртка, кальсоны, босые ноги и общий вид покойника, которого забыли оформить документально. С таким обликом можно было пугать санитарок, но никак не проходить мимо немецких часовых.

— Форма нужна, — прошептал экспроприатор немецкой собственности. — В этих кальсонах меня первый же часовой пристрелит в рамках борьбы с призраками.

В дальнем конце палаты, в нише стены, прятался узкий шкаф.

Лёха осторожно дёрнул дверцу — и на плечиках обнаружился оберст целиком: китель, брюки, ремень, фуражка сверху, сапоги снизу. Не хватало только самого хозяина, но это как раз и было главным достоинством комплекта.

Лёха смерил это богатство взглядом и впервые за ночь почувствовал к оккупационной администрации тёплую человеческую расположенность.

— Вот теперь, — шепнул он, затягивая ремень, — рейх начал приносить пользу.

Он двинулся к окну, но окно его подвело. За ним была тёмная стена внутреннего дворика, пустота и третий этаж. Прыгать он не решился.

После вчерашнего дня он относился к высоте без прежнего романтизма.

За поворотом коридора тускло горел свет. Лёха аккуратно высунулся. Дежурной за столом не было. Он нацепил на лицо выражение человека, которому всё можно, потому что он сам не понимает, где находится, и пошёл к лестнице.

И на первой же ступеньке лестничного пролёта он застыл с поднятой ногой, так и не решившись поставить её на следующую.

Снизу доносилась возня.

Потом к ней добавилось тяжёлое пыхтение и короткий сдавленный звук — не крик даже, а всхлип, которому в последний момент заткнули возможность стать криком.

— Ну ни дня без приключений, — с тоской отметил Лёха.

Он осторожно перегнулся через перила и глянул вниз.

В полумраке лестничной площадки, у служебной двери, оберст занимался оккупацией в частном порядке. Он прижал к стене вчерашнюю медсестру, одной рукой держал её за запястья, вторая рука уже залезла ей под платье с таким деловым видом, будто проверяла складские остатки французского имущества.

Медсестра боролась молча. Не потому, что сдалась, — просто в доме, где полно немцев, крик был бы не просьбой о помощи, а способом перевести