300 дней взаймы - Алексей Хренов

Особенно странно вышло с сапогами. Они оказались больше на несколько размеров и мгновенно превратили Лёху в маленького Мука, которому вместо обуви выдали две кожаные лыжи. Он даже покосился на свою мокрую форму с мыслью порвать её на портянки.

Мысль была здравая, русская и почти гениальная.

Потом Лёха представил лица немецких врачей, обнаруживших в сапогах лётчика Люфтваффе портянки, и передумал. Английские носки ещё можно было списать на бардак или частную покупку. Портянки же объяснялись только одним словом: Сибирь.

Так что снаружи он стал почти убедителен: немецкая лётная куртка, форменные брюки, ремень и сапоги. Не белокурый воин с плаката, конечно, а обер-лейтенант после неудачной встречи с Ла-Маншем. Но для первых десяти минут общения сгодится.

Потом он подхватил труп под мышки и потащил к люку. Немец оказался тяжелее всей его идеологии. Лёха пыхтел, скользил по мокрому полу, пару раз больно приложился о железо и наконец, собрав последние силы, перевалил тело через край.

— Счастливого плавания, герр… как тебя там… — выдохнул он.

Труп плюхнулся в воду и отправился в самостоятельное путешествие по волнам. Лёха проводил его коротким взглядом и захлопнул люк.

То, что с немецким языком у него были напряжённые отношения и говорил он на нём с ярко выраженным рязанским акцентом, волновало Лёху в последнюю очередь. По сравнению с тем, что у него под немецкими сапогами оставались английские носки, а под немецкой формой — вся Британская империя в бельевом выражении, произношение казалось мелочью.

Буду косить под контуженого, решил он. Под настоящего… как его там… Херо Штибля. Вот уж с фамилией подфартило. С такой фамилией человек и без контузии обязан звучать подозрительно.

Лёха поправил ремень, проверил карманы, нашёл какие-то бумаги, сунул их обратно и изобразил немецкого лётчика: контуженого, злого, в горячке и совершенно неспособного отвечать на вопросы.

С этим лицом он и собирался выиграть ближайшие десять минут войны у немецких эвакуаторов.

Вытаскивали его через люк люди серьёзные, решительные и, что особенно тревожило, моряки. И, как быстро выяснилось, совершенно не отягощённые геометрией.

Для начала Лёху уронили с койки на пол.

— Ох-ты-ж-с-с-су… — прошипел Лёха на том немецком языке, который знал лучше всего.

Его взяли под мышки и выдернули вверх. Он почти прошёл. Почти — потому что немецкие сапоги, эти две кожаные лыжи, зацепились за порог люка. Носильщики рванули сильнее. Сапоги подумали, что с них довольно, слетели с ног и с гулким стуком ухнули обратно внутрь буя.

— О-о-ох, к-к-казл… — очень натурально простонал Лёха.

Натуральность объяснялась просто: в этот момент его приложили головой о железную переборку. Потом ещё раз — видимо, для надёжности.

Он стиснул зубы. Не от героизма, а чтобы не прошипеть спасителям всё, что он думает об их матерях, руках, способностях к переноске раненых и месте, куда им следовало бы направиться.

— Швайн… — выдавил наш герой, начиная путь вниз головой в недра траулера.

Вышло убедительно. Немецкий лётчик, которого только что вытащили из железной консервной банки, стонал, скрипел зубами и никого не благодарил.

Именно так, решил Лёха, настоящий Херо Штибль себя бы и вёл.

В Лондоне об этом, разумеется, ещё не знали.

Середина октября 1940 года. Комната 39 Адмиралтейства, Лондон, Англия.

Лили предложили кресло, чаю, печенье и начали беседовать.

Именно беседовать. В этом и была главная мерзость. Если бы её допрашивали, можно было бы обидеться, замолчать или, на худой конец, хлопнуть дверью.

Но здесь ей улыбались, передавали печенье и задавали вопросы таким тоном, будто решали не то, можно ли подпускать её к секретам, за которые приличные люди получают медали, а неприличные — верёвку, а всего лишь составляли список гостей на благотворительный вечер.

Комната была небольшая, аккуратная и до омерзения приличная. На столе лежала папка. В ней, как подозревала Лили, уже лежала она сама: имя, возраст, адреса, школа, медицинские отметки, разговоры с соседями, сведения о родственниках и, вероятно, краткая характеристика её способности держать язык за зубами.

Способность эта, по мнению Лили, была сильно недооценена.

И самое неприятное — в папке должно было быть имя.

Маргарет Лили Кольтман.

Так было написано в паспорте.

За столом сидели двое: приятный мужчина в форме и женщина средних лет с такой мягкой улыбкой, что Лили сразу подумала о крокодилах.

— Мисс Кольтман, служба, куда вас рассматривают, требует не только лётных навыков, — мягко произнесла женщина. — Как к вам лучше обращаться? Маргарет или Лили?

Вот оно.

Лили почувствовала, как внутри у неё неприятно похолодело.

— По документам — Маргарет Лили Кольтман, — сказала она как можно спокойнее. — Но мне больше нравится второе имя — Лили.

Женщина посмотрела на неё чуть дольше, чем следовало.

— Значит, Лили — второе имя, — вкрадчиво сказала женщина. — Вас всегда так называли дома?

— В нашей семье традиционно всего два имени, — улыбнулась Лили, сжавшись внутри. — Младшая сестра — Лили Маргарет. Когда родилась третья, родители проявили твёрдость характера и отказались расширять словарь. Вышла Маргарет Маргарет. Четвёртую, полагаю, назвали бы Лили Лили Кольтман. Семейная традиция, ничего не поделаешь.

— Я просто боюсь предположить, как будут звать пятую, — улыбнулся мужчина в форме. — Пришлось бы вводить цифры.

— Мисс Кольтман, ваш отец и ваш дядя, насколько я понимаю, в Австралии? — мадам с пучком на голове не пожелала отвлекаться на его шуточки.

— Я тоже искренне надеюсь на это.

— Очень состоятельные люди…

— Я мало что в этом понимаю, — мило улыбнулась Лили в ответ. — Папу я не помню, а дядя… да, какие-то фермы и заводы с кроликами. У меня там тоже должна быть какая-то доля. Лучше спросить у дяди, старшего брата папы.

Собеседница улыбнулась в ответ так, как улыбаются люди, которым «какие-то кролики» только что подтвердили, что они попали в самое интересное место.

Мужчина за столом осторожно кашлянул.

Вопрос был неприятный, но понятный.

Мистер Кольтман стал быстро и неприлично богат. Причём не после трёх поколений аккуратного грабежа колоний, не после удачной женитьбы на вдове с землёй всего графства и не после столетнего владения шахтой, где вместе с углём чужие лёгкие меняли на фамильную солидность, — а буквально за одно поколение. Такое унижало британское чувство собственного достоинства.