300 дней взаймы - Алексей Хренов

Немец на фотографии выглядел заметно лучше, чем его оригинал на нарах: веселее, бодрее и с выражением человека, который не планирует провести вечер в железной будке посреди моря.

Лёха отложил пистолет подальше, документы сунул за пазуху и занялся печкой. Печка оказалась немецкой, то есть сначала требовала прочитать инструкцию.

Эту часть Лёха пропустил. Печка из мести напустила дыма столько, что оба постояльца дружно закашлялись. Пришлось лезть, открывать верхний люк. Немец пришёл в себя, попробовал сесть на нарах, треснулся головой о низкий потолок и снова провалился в бред.

— Правильно, — прохрипел Лёха, вытирая слёзы от дыма. — Меньше знаешь — чище воздух.

Когда печка наконец согласилась греть, Лёха внезапно понял, что не ел уже вечность. В ящике нашлись консервы. Надписи были немецкие, подозрительные и совершенно неаппетитные. Одна банка после долгой борьбы открылась и оказалась рыбой в масле. Рыба пахла так, будто тоже воевала с тридцать девятого года, но Лёха съел её почти целиком, перепачкав пальцы и с ужасом думая, что расстройство желудка в железной будке будет смертельным аттракционом.

Потом он полез в аптечку.

Коробочки, баночки и пакетики с немецкими надписями не внушали доверия. Наконец нашлась пачка, на которой было написано почти человеческое: Aspirin-Tabletten.

— Ну, если ошибся, извини, брат, — сказал Лёха, вытряхивая пару таблеток на ладонь. — Пурген тоже неплохо помогает при температуре. Правда, тогда тебя придётся выбросить за борт. Не из жестокости, а по санитарным соображениям. Газовая атака в закрытом помещении запрещена Женевской конвенцией.

Он приподнял немцу голову, засунул таблетку в раскрытый рот и влил туда воды из фляги. Немец захлебнулся, закашлялся, замотал головой и попытался возмутиться на всех доступных ему остатках немецкого языка.

— Терпи, — сказал Лёха. — Военная медицина сурова. Особенно когда врач сам не уверен, что только что прописал пациенту.

Закончив со списком первоочередных дел — не утонуть, не замёрзнуть, не быть застреленным жильцом номера и не умереть от немецкой рыбы в масле, — Лёха сел на ящик и задумался.

По всему выходило, такие буи должны были проверять. Не каждый час, конечно, даже немецкая забота о ближнем имела границы. Но раз в два-три дня — наверняка. Значит, рано или поздно сюда придёт катер.

Плен Лёхе совершенно не улыбался. Особенно немецкий — с физическими излишествами и конечной остановкой за колючей проволокой.

Оставался обычный вариант — по-лёхински.

Захватить катер.

Лёха достал браунинг, разобрал его на коленях и принялся чистить, морщась от соли, забившейся куда только можно. Пистолет выглядел сомнительно после знакомства с морской водой. Тринадцать выстрелов. Немецкий пистолет осчастливил его ещё восемью.

— Я дам вам парабеллум! — вслух процитировал Лёха известного персонажа и отложил немецкое гостеприимство подальше.

По мнению Лёхи, шанс был. Небольшой, мокрый, пахнущий виселицей и совершенно безумный — но после сегодняшнего дня и в нынешнем положении Лёха считал его вполне достойным.

В какой-то момент Лёха задремал сидя.

Не заснул даже, а провалился куда-то боком, с браунингом в руках, мокрой спиной и последней честной мыслью, что морская авиация в рекламных буклетах наверняка выглядит гораздо привлекательнее. Проснулся он не сразу. Сначала в сон вполз низкий протяжный звук — глухой, чужой, прошедший через воду и железные стенки буя. Потом снаружи ещё раз тоскливо прогудело, и Лёха открыл глаза.

Лёха с трудом поднялся, высунул голову из люка и зажмурился от ветра. Вдалеке, тяжело пыхтя и переваливаясь на волне, шёл траулер. Низкий, чёрный, грязный, с дымом из трубы и с таким количеством людей на палубе, будто немцы решили проверять один спасательный буй силами всего гарнизона.

— Откуда вас тут столько? — возмутился Лёха. — Как китайцев в Шанхае! Где я на вас патронов напасусь?

В этот момент его резко дёрнули за ногу.

Лёха успел только сказать что-то короткое, флотское и совершенно непечатное, после чего съехал с лестницы вниз и больно ударился плечом об угол железного настила. Прямо над ним оказалось лицо немца — мокрое, белое, перекошенное, с лихорадочными глазами.

— Verfluchter Engländer! — заорал тот и ткнул ножом ему в лицо.

Нож прошёл мимо глаза на такую малую величину, что Лёха потом искренне считал это отдельным чудом. Он вцепился немцу в руку, рванул её в сторону, получил коленом под рёбра, ударился затылком о ящик и окончательно озверел.

Минуту в тесном и тёмном железном ящике шла борьба двух мокрых идиотов за право остаться единственным жильцом.

Сверни шею соседу.

Немец остался лежать у его ног, нелепо вывернув голову в одеяле. Лёха тяжело дышал, держась за бок, и смотрел на него без всякого торжества. В железной будке стало теснее, холоднее и гораздо тише.

Лёха остался один на один с мёртвым немцем, железными стенами и траулером снаружи. Из всей компании меньше всего вопросов вызывал мёртвый немец.

Снаружи снова раздался протяжный гудок.

Лёха поднял голову.

И тут ему пришла в голову мысль настолько бредовая, что она сразу показалась почти разумной.

Начало октября 1940 года. Пролив Ла-Манш, район Шербура.

Метнувшись на карачках к упавшему немцу, Лёха вцепился в него обеими руками и принялся лихорадочно стягивать форму. Получалось плохо. Немец, даже мёртвый, сопротивлялся с образцовой дисциплиной: рукава цеплялись, ремень не желал расстёгиваться, сапог застрял так, будто его приклеили к хозяину.

— Так… куртка… штаны… ремень… сапоги… — бормотал Лёха, работая быстро, зло и совершенно без уважения к чужой воинской славе. — Где у вас тут что, гады, открывается…

Лётная куртка наконец сдалась. За ней пошли брюки. Сапоги пришлось снимать почти с матом и с таким усилием, что Лёха едва сам не улетел спиной в переборку.

На секунду он уставился на немецкое бельё, на мёртвую белёсую кожу — и тут рыба в масле попросилась обратно: его вывернуло прямо на железный пол.

— Вот спасибо, организм, — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Без тебя бы не справился.

Он снова посмотрел на немца и решительно поморщился.

Бельё оставим своё, решил он. Хрен с ним. В конце концов, он и в Англии щеголял в индивидуальном пошиве. Бирки! Бирки он, кажется, отрывал. Или собирался оторвать? В любом случае, сейчас заниматься ревизией английской текстильной промышленности было поздно.

Переоделся он в рекордные сроки, перекрыв советский норматив в сорок пять секунд и мысленно поблагодарив старшину,