300 дней взаймы - Алексей Хренов
Лили достаточно пообтёрлась в воюющей Англии. Поэтому, когда её спросили о «семейных корнях», она посмотрела на всех с самым невинным лицом и сказала:
— Боюсь, с корнями у нас сложно. Австралия, как вы помните, начиналась не с герцогов.
— Ну, не вся же Австралия… — голосом тётки можно было охлаждать напитки.
— Насколько я знаю, мои предки были людьми энергичными, — радостно подсказала Лили. — Первый Кольтман, кажется, был лучшим конокрадом всего юго-востока Англии. Во всяком случае, до тех пор, пока судья не оценил его талант и не отправил развивать транспортную систему Нового Южного Уэльса.
— А по женской линии всё ещё благороднее. Пра-пра-прабабушка, если верить семейным записям, была женщиной настолько общительной профессии, что власти сочли её вклад в общественную жизнь Брайтона чрезмерным и отправили в Австралию для профилактики мужских бунтов.
В комнате стало тихо.
— Там она, вероятно, и встретила моего пра-пра-прадедушку, — добила слушателей Лили. — Он как раз по новой осваивал коневодство без согласия владельцев лошадей. Семейное предание утверждает, что, пока он убеждал коня сменить хозяина, она увела седло, и им пришлось объединиться. После чего оба сочли брак единственной законной формой дальнейшего существования. Очень романтическая история. Почти как у всех нормальных людей.
Собеседница медленно поставила чашку на блюдце.
— Мисс Кольтман, благодарю вас за столь глубокий экскурс в историю вашей семьи.
— Всегда пожалуйста, — Лили вытаращила глаза. — К сожалению, нормандский рыцарь в семейных записях отсутствует. Зато есть пара человек, которые могли бы просветить, куда делся его конь.
Она взяла печенье и аккуратно откусила край.
Теперь вам точно не до Лили или Маргарет, успела подумать Лили.
Тут дверь отворилась, и в кабинет заглянул лейтенант Флеминг. Именно он делал Лили предложение о работе.
— Прошу прощения за вторжение, — напряжённо произнёс он. — Могу я похитить мисс Кольтман?
— Да, конечно, мы уже закончили знакомство с её предками, — улыбнулся в ответ мужчина.
Женщина промолчала, поджав губы.
По пути в свой кабинет Флеминг был мрачен и сосредоточен. Войдя, он повернулся к Лили, несколько секунд собирался с мыслями и произнес:
— Вчера над Францией сбили вашего… опекуна, лейтенант-коммандера Кокса.
Лили не вскрикнула. Не упала. Не схватилась за стену.
Внутри у неё просто остановилось время.
На лице у осталось то же выражение, с которым она минуту назад рассказывала про прабабушку из Брайтона. Только теперь в нём не было ни капли веселья.
— Он погиб? — спросила она.
Флеминг отвёл глаза.
— Его самолёт упал в проливе, флот послал катер, но его не нашли.
— Сбит — это не значит погиб, — монотонно произнесла Лили. — Такие люди не погибают. Они возвращаются.
Начало октября 1940 года. Госпиталь Шербура, Франция.
Процесс спасения обер-лейтенанта дальше помчался уже без его участия.
Лёху куда-то тащили, иногда роняли, заботливо укрывали мокрым одеялом, ругались над ним по-немецки и по-французски, а Лёха только стонал, скрипел зубами и старался не забыть, что он теперь обер-лейтенант Херо Штибль — герой Люфтваффе, временно без сапог, с чужими документами и очень убедительной контузией.
Французы, как могли, помогали спасению. То есть всякий раз виновато извинялись именно в тот момент, когда Лёха ударялся обо что-нибудь новым местом.
К тому времени, когда его внесли в шербурский госпиталь, контузия уже почти не нуждалась в актёрской поддержке.
Госпиталь оказался французским только по стенам, запаху карболки и измученным лицам сестёр. Всё остальное в нём уже успело стать немецким: сапоги в коридорах, резкие голоса за дверями, плакаты с орлами, часовой у лестницы и привычка каждого человека говорить тише, чем хотелось.
Палата для Херо Штибля нашлась далеко не сразу.
В общую палату мокрого героя Люфтваффе класть было никак нельзя. Всё-таки спасённый из моря лётчик и почти готовая легенда. Но до палат больших людей он пока не дорос званием. Для простыней стратегического значения требовалось хотя бы быть подполковником.
В итоге Лёху устроили в маленькую отдельную комнату, предварительно выселив оттуда какого-то младшего штабного офицера — лейтенанта с забинтованной ногой и лицом человека, которого война обидела во второй раз.
Комната оказалась рядом с ещё более важной дверью, за которой, судя по голосу, лежал человек значительно более дорогой для германского государства.
Французский врач обречённо постучал туда и произнёс на гнусавом немецком:
— Господин оберст, прошу простить за беспокойство. Раненый лётчик. Обер-лейтенант Люфтваффе. Спасён из моря. Переохлаждение, ушибы, контузия. Разрешите разместить его рядом.
За дверью проворчали:
— Лётчик? Из моря?
Пауза изрядно затянулась.
Потом голос стал мягче. В нём появилась снисходительность, с которой старшие офицеры относятся к героям, пусть и младшим.
— Ну что вы, доктор. Конечно. Молодой человек исполнил свой долг.
Дверь открылась, и в палату вошёл плотный мордастый немец в пижаме и с лицом человека, который даже в больничном халате оставался начальством. За ним показался адъютант с кожаной папкой под мышкой.
Папка была толстая и важная настолько, что Лёха сразу почувствовал к ней профессиональный интерес.
— Как вы себя чувствуете, обер-лейтенант? — снисходительно пробасил оберст.
Сволочи, подумал Лёха и приоткрыл глаза.
— Йа-йа… — выдавил он и понял, что его немецкий язык на этом месте сегодня закончился.
Пришлось пользоваться тем, что осталось в памяти.
— Ферфлюхте швайн…
Оберст сначала застыл, вытаращившись на Лёху.
Французский врач тоже застыл, но уже по другой причине. Воображение услужливо дорисовало ему виселицу.
Лёху же, похоже, заклинило на проклятых свиньях. Словарный запас мнимого обер-лейтенанта Херо Штибля состоял из согласия, стона и свиней. Для мирной жизни этого было маловато, но для Люфтваффе после падения в Ла-Манш, может быть, ещё терпимо.
Потом оберст вдруг расхохотался.
— Вот настоящий немецкий герой! — объявил он, оборачиваясь к адъютанту. — Едва вытащили из моря, а он уже кроет этих английских свиней!
— И французских, — тихо добавил адъютант, бросив злобный взгляд на врача.
— И этих тоже, — великодушно согласился оберст. — После такого дня он имеет право.
Французский врач поклонился с лицом человека, который только что получил медицинское подтверждение, что пациент действительно тяжело контужен.
Лёха закрыл глаза.