Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

— О заговоре против трона я писать не стану, — сказала я, не поднимая глаз от тушечницы. — Вам нужна моя вина? Напишу, что утаила от казны часть дорожных пошлин и продала оружие на сторону.

— Нет, — покачал головой Канэмити, подался вперёд, опёрся пальцами о циновку. — За кражу пошлин вас только лишат чина. Мне нужна ваша шея, Такэда-доно. Вы напишете, что состояли в тайном сговоре с мятежниками против дома Хризантем и собирали казну для переворота.

— Тогда я не поставлю родовую печать, — сказала я. — Только рукописный знак као. И без указания имён сообщников.

— С родовой печатью Такэда и отпечатком большого пальца красной киноварью, — сказал он. — Иначе брачного договора не будет. Имена сообщников… поставьте хотя бы эту Бай Лин.

Мы препирались ещё несколько минут. Я выторговала две оговорки в середине текста и убрала дату, но сама суть — прямая государственная измена — осталась на листе. Я отложила брусок, взяла кисть, обмакнула кончик в густую тушь и положила перед собой чистый лист. Рукав моего кимоно шуршал по лаковой доске. Я выводила столбцы иероглифов сверху вниз; бумага впитывала влагу, знаки блестели на свету из сада.

Когда я дописала последнюю строчку, я подняла голову и придвинула к нему второй лист:

— Теперь ваша очередь. Пишите брачный договор с правом на наследование имущества и вхождением в род и обретение родового имени.

Канэмити взял вторую кисть. Его пальцы с длинными, окрашенными в черный цвет ногтями двигались быстро; на лбу у корней волос блестела испарина.

— Первая и главная супруга рода Фудзивара, — диктовала я. — Полное наследование усадьбы, складов, пахотных земель, лесов и всей наличной казны в случае болезни, опалы или смерти супруга.

— Хорошо, — наместник, даже не поднял головы от бумаги, выводя иероглифы на кандзи. — Что еще?

Я прищурилась, глядя на его согнутую спину в сером шёлке.

— И право единолично распоряжаться печатью поместья со дня подписания, без согласия ваших младших родственников и брата, — добавила я.

— Пусть так, — сказал он, пожав плечами и снова согнулся над бумагой. Кончик его кисти даже не дрогнул — наместник вписал и это условие, не споря ни о едином слове. Как-то подозрительно легко он согласился на этот пункт. Возможность младших оспорить брачный договор — практически единственная возможность для его родственников вернуть хоть что-то. Нет, я не думаю, что его младший брат долго проживет, с учетом того, что он уехал пытаться Алого Великана убить… однако наместник согласился на то, чтобы оставить его совсем без прав. Хм. Тоже считает, что можно подписывать что угодно, а потом не выполнить свою часть контракта, потому как сторона договора внезапно совсем мертвой окажется?

— А в случае, если что-то случится с Бай Лин — она имеет право самостоятельно составить завещание и вписать туда любого. — надавливаю я.

— Записал, — сказал Канэмити и поставил точку внизу столбца. Отложил кисть на бамбуковую подставку, достал из-за пазухи квадратную костяную печать и баночку с густой алой киноварью. Пахнуло суриком и прогорклым кунжутным маслом. Наместник с силой прижал печать к своему листу, затем вытер палец о край ткани и протянул баночку мне.

Я достала с пояса свой резной каменный штамп, окунула его в красную пасту и припечатала своё признание в измене, а следом приложила ниже подушечку большого пальца правой руки.

Мы обменялись бумагами через сдвинутые столики. Влажная тушь на его договоре ещё не просохла; я подула на алый оттиск печати Фудзивара, свернула плотный лист в трубку и передала назад — в руки Бай Лин. Та взяла бумагу двумя пальцами, будто раскалённый уголь, и спрятала за пазуху.

Канэмити свернул моё признание, вложил его в узкий бамбуковый тубус, лежавший у края пенала, и громко крикнул:

— Сабуро!

Деревянная рама перегородки со стуком отъехала в сторону. Широкоплечий буси в тёмно-синем хитатарэ опустился на одно колено у порога. За его спиной в полутёмном коридоре стояли ещё двое воинов.

— Возьми это, — Канэмити протянул ему тубус. — Положи там… где обычно. Это важный документ, Сабуро, не дай ками ему пропасть или что другое случится — головы не сносить, ясно?

Сабуро спрятал бамбуковый цилиндр за отворот одежды на груди, глубоко поклонился, поднялся и быстрым шагом пошёл по галерее прочь от малого сада. Половицы под его пятками прогибались и поскрипывали, пока звук шагов не стих за поворотом во внутренний двор.

Наместник проводил его взглядом, потом повернулся ко мне, положил обе ладони на колени и улыбнулся, потирая руки. Я с сожалением отвела взгляд от широкой спины Сабуро, запоминая его. Мне нужно будет вернуть эту бумагу.

— Так о чем мы? Ах, да! — хлопает в ладоши наместник. — Давайте же выпьем за наше с вами сотрудничество, Такэда-доно!

Из-за боковой створки в комнату на коленях вползла служанка с круглым красным подносом. На нём стоял плоский керамический кувшинчик с широким дном и три мелкие белые чашечки-сакадзуки с серебряным ободком по краю.

Девица поставила поднос на край столика наместника, выпрямилась и взяла кувшинчик двумя руками, наклонила сосуд и налила сначала в чашечку передо мной, затем — во вторую, поменьше, для Бай Лин. Жидкость лилась чуть мутноватая, с резким запахом перебродившего риса, мёда и тёртой миндальной косточки. На серебряном ободке моей чашечки, там, где его коснулась капля, сразу поползло тусклое серое пятно.

Затем служанка чуть сдвинула палец, наполнила третью чашечку перед самим Канэмити. В его посуду потекла совсем прозрачная, светлая струйка, пахнущая только рисовой водкой. Руки у девицы дрожали так, что глиняный носик дважды звякнул о фарфор; поставив кувшинчик, она попятилась к перегородке, даже не подняв глаз от циновки.

В углу певица Хотару сглотнула и сильнее прижала биву к животу.

— Столичное вино со сладким корнем, — сказал Канэмити, поднимая свою чашечку на уровень груди. — Пейте до дна, Такэда-доно. И пусть ваша новообретённая дочь тоже осушит чашу за вхождение в дом Фудзивара.

Он поднёс чашечку к губам, но глотка не сделал. Под складками серого шёлка его плечи были приподняты и сведены. Боже мой, подумала я, могли бы хотя бы попытаться яд в напитке скрыть, ну видно же что пусть и из одного кувшина, но консистенция разная, вид и запах… о чем они только думают? Да и девица не обучена как