Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

А у дальней стены, прямо возле опрокинутой медной жаровни, застыл сам досточтимый Фудзивара-но Канэмити. Уйти за спины своих людей он так и не успел: шальная картечина из второго или третьего залпа достала его поверх чужих плеч и разворотила полголовы, выдавив левый глаз и вырвав кусок теменной кости, так что белёсое с красным содержимое черепа веером забрызгало стену и циновки позади него. Рядом с его раскинутой рукой валяется перерубленная пополам картечью стрела с деревянным набалдашником — кто-то из лучников всё-таки пытался прикрыть хозяина до последнего. Увы, против свинца у них шансов не было.

— Это… это ужасное оружие, сенсей… — тихо выговаривает Бай Лин, глядя на развороченные тела и качая головой. — Просто ужасное. Как хорошо, что оно у вас в руках… Я едва не оглохла на оба уха. И оно так отвратительно воняет!

— Это запах победы, моя дорогая, — киваю я, осторожно переступая через отрубленную кисть с зажатым в пальцах вакидзаси и поводя стволами по углам. — У нас в комнате не хватает двух трупов, Бай Лин. Один подранок уполз вон по тому следу за перегородку, а второй…

— Второй почти добежал до поворота галереи, — отзывается она и я только сейчас замечаю у нее в правой руке короткий кинжал с окровавленным лезвием. — А первый умер сразу за порогом: у него от вашего страшного грома весь живот вывалился на доски, сенсей.

— Хм. А ты шустрая, — одобрительно замечаю я и поворачиваю голову к углу, где, зажмурив глаза и вжавшись спиной в деревянную стойку, мелко трясётся выбеленная певичка, всё ещё судорожно прижимающая к груди треснувшую биву. — Как там вас? Уважаемая Хотару, можете открывать глаза, не бойтесь, никто вас не обидит.

— А что за надпись? — спрашивает Бай Лин, наклоняясь и перерезая глотку все еще хрипящему лучнику с перебитой рукой и картечью в груди.

— Надпись? — не сразу соображаю я, морщась от звона в ушах. — Где?

— Ну вы же перед стрельбой про какую-то надпись на европейских пушках спрашивали, сенсей, — с лёгким укором напоминает девушка, перешагивая к следующему телу в тёмно-синем и проверяя, дышит ли он. — Или вы просто зубы наместнику заговаривали, чтобы время выиграть, а на самом деле там ничего не написано?

— Ах, ты про это… — я приподнимаю тяжёлую двустволку, и мои запачканные пороховой копотью пальцы пробегают по тонкой гравированной вязи латинских букв вдоль казённой части ствола. — Надпись гласила «Ultima ratio regum», моя ученица. Последний довод королей. Когда все вежливые слова заканчиваются, то остается только так…

— Конечно. — кивает она. — Вас прямо-таки вынудили, и вы ни капельки этим не наслаждались…

— Помолчи, паршивка.

— Вам лишь бы меня заткнуть, сенсей.

Я опускаю взгляд на мёртвого наместника Фудзивара-но Канэмити поджимаю губы, глядя на выдавленный глаз и бело-красные сгустки, разбрызганные у него вместо затылка. Спускаю курки с боевого взвода и ставлю двустволку прикладом на пол рядом с собой. Наклоняюсь над телом. Он и при жизни не был красавцем, а уж теперь…

— Извини, Бай Лин. Кажется, ты только что овдовела.

— Не везёт мне, сенсей, — сокрушённо вздыхает девушка, тщательно вытирая окровавленный клинок кинжала о чистый край рукава убитого мечника. — Прямо беда какая-то с личной жизнью… Одно утешение — хоть поместье в наследство осталось. Купальня тут кипарисовая хорошая, ледник богатый… да и певичка столичная вон в углу плачет, в хозяйстве пригодится…

— И то верно! — оживляюсь я и делаю шаг ближе к всхлипывающей девушке с бивой. — Хотару-сан, ну полно вам реветь, мы не кусаемся… кто тут управляющий-то? Поговорить как хозяйство наладить… да и сакэ без отравы принести…

— И-и-и-ик! — певичка вжимается затылком в стену так, словно хочет пройти сквозь брёвна насквозь, и закрывает лицо рукавами.

— Вы к ней лучше не подходите, сенсей. — замечает Бай Лин, придирчиво рассмотрев лезвие своего кинжала на свет, прежде чем убрать его в ножны. — Не видите, она вас боится.

— Странно…

За перегородками кто-то закричал. Снаружи по галерее затопали, где-то дальше во дворе откликнулся другой голос, потом ещё один. Поместье наконец проснулось.

В самом павильоне всё ещё пахло пороховой гарью и разлитым сакэ, воняло чьими-то палеными волосами, а еще стоял едва уловимый нутряной запах, знакомый каждому кто хоть один раз резал скотину и знает, как пахнут едва вываленные из живота свежие потроха.

В ушах все еще звенело, как же шесть выстрелов из небольшой гаубицы в замкнутом помещении, будет звенеть еще полдня как минимум. Это я мысленно считаю, что у моей Танэгасимы двенадцатый калибр, как-то привычнее так считать, а на деле там калибр десятый, а то и восьмой, в ствол большой палец можно легко просунуть, а из-за того, что порох дымный — навеска увеличена в полтора раза, так что грохот вышел знатный, местных пока можно одним шумом распугивать.

Я повернулась от угла, где всхлипывала Хотару, и посмотрела на опрокинутый столик. Рядом с расколотым чайником валялась баночка с киноварью. Красная паста вывалилась комком на циновку — точно того же цвета, что пятно у меня на большом пальце.

Доски крытой галереи заходили ходуном от тяжёлого топота, лязгнуло железо, и в сорванный проём со стороны переднего двора ворвались шестеро стражников в потёртых кожаных нагрудниках поверх серых курток с изображением Цветущей Глицинии на груди. Родовой камон Фудзивара. Первым влетел коренастый немолодой десятник с сединой на висках, выставив перед собой короткое копьё, за ним сгрудились остальные — кто с нагинатой, кто с обнажённым мечом.

И все шестеро будто налетели грудью на невидимую стену прямо у порога. Молодой парень во втором ряду глянул на развороченные картечью тела в тёмно-синем, на отрубленную кисть с вакидзаси, на мёртвого наместника у жаровни с выбитым глазом и забрызганной мозгами стеной — и позеленел, судорожно сглотнув подступившую рвоту. Даже у бывалого старшего древко копья в руках качнулось, а глаза полезли на лоб: люди в этом веке знают, как рубит сталь, но не понимают, какой демон способен в один миг порвать восьмерых опытных убийц в мясные лохмотья посреди запертой комнаты. Вот она, сила