Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Толстой аккуратно свернул документ.

— Здесь ему находиться опасно.

— Если на наших колдобинах из него вытрясут душу, виной тому будет русская дурость, а не французская пуля.

Граф дипломатично промолчал.

Отряд распилили. Одни едут с Удино, другие остаются в корпусе.

Когда все разошлись, Толстой придержал меня у стола.

— После захвата маршала заявки на наших стрелков полетят со всех сторон.

— Уже полетели?

— Пока прощупывают почву. Скоро начнут требовать.

Граф выудил последний листок.

— А тут, Григорий Пантелеевич, новости поважнее маршальских.

В канцелярской бумаге, петлявшей из Главной квартиры сквозь курьерские задержки, значилось имя нового главнокомандующего всеми русскими армиями.

Я смотрел на эти буквы, написанные тусклыми чернилами.

Заметив мою заминку, граф вскинул бровь:

— Знакомы с новым командующим?

— Наслышан. В общих чертах.

1812 год набирал обороты. Документ был подписан Кутузовым.

Удино выжил. На рассвете Беверлей выполз из-под навеса, сунул руки в таз и рявкнул денщику менять воду. Вытирая пальцы, бросил: теперь главная беда — тряска на дороге.

Я прекрасно его понимал, живой маршал будет логистическим кошмаром. Ему подавай лучших лошадей и чистое тряпье. Зато мертвый Удино станет дипломатическим провалом. В Европе раздуют пиар-кампанию о русских варварах, замучивших героя. Нам достанется только жезл, так что француза нужно довезти тепленьким и желательно с комфортом, чтобы пленные земляки сами всё видели и пустили слух, де лечим на совесть.

— Нужна санитарная «Аврора», — буркнул Беверлей. — На крестьянской телеге мы ему плечо по дороге оставим.

Внутри меня квакнула жаба, одну мы благополучно угробили в болотах. У лагеря стояла тяжелая, с отличными рессорами, сбереженная для своих. Но пришлось закатать губу, подстреленный француз нужен.

Иван возился с экипажем, вылез из-под днища, обтер в дегте руки и ткнул мастерового носом в заднюю скобу. Парень сунулся за ключом. Иван инструмент перехватил, затянул гайку, а потом навалил помощника на борт, проверять рессору. Угол проседал, требовалось усиление.

Я прокручивал в голове логистику, дорогущий камень легко угробить из-за погнутого пинцета. Сегодня роль бриллианта с трещиной досталась Удино.

Доктор прощупал ложе.

— Тюфяк под правый бок, — скомандовал он. — Плечо стянуть.

— Помощник готов? — спросил я.

— Довел до истерики, справится.

Беверлей еле стоял на ногах. Обычное ехидство из его голоса пропало, за его спиной маячил бледный лекарь, напуганный грядущей ответственностью.

Подошел Толстой с конвойным унтером. Инструктаж занял полминуты. Зевак отсекать, на привале проверять оси. Унтер гаркнул «слушаюсь», Толстой заставил его пересказать суть по-простому.

Желающих поглазеть на вчерашнего полубога хватало, но оцепление работало как надо, какой-то штабной франт сунулся с предписанием проверить пленника.

Толстой забрал бумажку, глянул и сунул обратно.

— Доктор уже проверил. Свободны.

Рядом как раз переминались казаки с топорами. Для особо любопытных у нас всегда находилась работа, таскать бревна. Штабного ветром сдуло.

Пленные сидели кучей у дальних подвод. Вчерашний капитан, опознавший маршала, неотрывно следил за возней вокруг повозки. Я стоял в стороне и хмыкал про себя. Отличная картинка, пиар работает.

Грузили маршала с матами. На полпути к раме Удино разлепил воспаленные глаза, мутный взгляд зацепился за меня.

Француз еле слышно спросил куда его везут.

— В тыл, — ответил я. — С доктором.

Маршал смежил веки. На гордость сил не осталось.

Носилки опустили, Беверлей выждал, пока дыхание раненого перестанет булькать, и махнул рукой, крепите. Иван споро сунул валик под локоть.

Пахомов тем временем сводил баланс по железу. Сидел на ящике, морщился от простреленной руки и диктовал. Писарь скрипел пером.

— Первый ствол цел, трубу сушить, — рубил унтер. — Третий в переборку. Четвертый баллон пуст, седьмой в починку.

Пахомов глянул на своих. Один баюкал ногу, второй дрых сидя, пуская слюни на чехол.

К полудню растасовали людей, маршал убывал в тыл с казаками, Беверлей вызвался протопать с ними первый участок. Я забирал пневматику, инструмент и двигал к главным силам.

Доктор дернул крепежный ремень на повозке и подошел ко мне.

— Поползут шагом, довезут.

— Штабные могут погнать, — заметил я.

— Тогда привезут труп, — отрезал Беверлей. — С таким ранением скакать нельзя.

Старший конвоя стоял рядом и хлопал ушами. Отлично, будет парню стимул не гнать лошадей.

Толстой всучил унтеру бумагу. Возница щелкнул вожжами. Лошади с натугой дернули тяжелую повозку. Конвойные пошли рядом вразнобой, по-рабочему.

Я доковылял с тростью до развилки. «Аврора» ползла в глубокий тыл. Телега скрылась за деревьями. Я развернулся и пошел пинать своих, пора выдвигаться.

В ставку двинулись налегке. Несколько егерей, пара мастеровых, Иван да облегченная повозка со спасенным железом. Толстой всучил мне пухлую кожаную папку — боевые рапорты, списки потерь, ведомости на пневматику и путевые листы Удино. Копии он оставил себе.

Первый день марша вымотал всех до предела. Болота забрали силы, люди едва волочили ноги, лошади тянули упряжь вяло. На каждом привале по кустам раскидывали мокрые чехлы, Ваня дергал крепежные ремни ящиков. Подойдет, пощупает узел, постучит по доскам. Не понравится, тычет мастеровому в нужное место. Утопив машину в грязи, он стал одержимым «Аврорами».

На втором постоялом дворе нас догнал знакомый казак из конвоя. Сунул мне измазанный в масле бумажный обрывок. Фельдшер писал на коленке, чернила расплылись: Удино дышит, жар держится, ползут шагом, у мельницы застряли со сменой упряжи.

Беверлей нагнал отряд на третьи сутки у крупного почтового стана. Спрыгнул со взмыленной лошади серый от пыли. Прежде чем открыть рот, я протянул ему ковш с водой.

Доктор тяжело опустился на край колодезного корыта. Вдруг взгляд его зацепился за подводу у сарая. Воду он не допил, просто встал и зашагал туда. Я дернулся окликнуть, но заметил свежую кровь сквозь грязные бинты на культе одного из солдат. Пришлось заткнуться.

Ночевали на месте. Вокруг творился обычный тыловой хаос огромной армии. Матерщина курьеров из-за свежих коней, крики интендантов, деливших овес. Загнанный писарь отбивался от трех офицеров сразу. Раненые тупо лежали в пыли у забора, дожидаясь места под крышей. Какой-то денщик с пеной у рта выбивал телегу для своего поручика, обозный отстаивал ее же под сухари, а местный лекарь умолял дать хоть клочок соломы под окровавленные тела.

Беверлей в пререкания не лез, выдернул из толпы двух здоровых солдат, заставил оттащить грязное тряпье в сторону и расчистить проход к амбару. Местный эскулап завел было шарманку про нехватку рук, но наш