Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Сен-Сир, судя по всему, взял вожжи железной хваткой. Поначалу во вражеских порядках прошел слух о тяжелом ранении командующего. Затем французы резко закрутили гайки: штабные палатки обросли цепями часовых, курьеров начали осматривать на каждой развилке, а любую обозную телегу досматривали с пристрастием. Наш недавний налет на их хозяйственный двор дал шикарные всходы. Теперь французы боялись диверсантов, понимая, что смерть может приехать к ним в виде обычного тележного мастера с инструментальным ящиком. Знать бы еще откуда они узнали про наше участие в хозяйственном дворе.

Прискакавший с передовой донец со смешком описывал, как вражеские патрули потрошили какого-то деда:

— Все днище телеги обшарили, ироды! В бочку с дегтем тыкали. А сами трясутся, глазками зыркают…

— Наших стрелков там не приметил? — подался вперед Толстой.

— Никак нет, ваше сиятельство. У старой гати конский след в грязи теряется, дальше вообще месиво. Знать, господин Фигнер знатно их облапошил.

Захваченные в плен несли несусветную чушь. Один божился, что Удино застрелили какой-то невидимой пулей, другой травил байку про диких казаков, укравших главнокомандующего прямо на скаку. Запуганный поляк из обоза и вовсе выдал эпос про болотных демонов с бесшумными ружьями и некоего Саламандру, рыщущего по их тылам под личиной часовщика.

Граф презрительно поморщился:

— В официальный журнал этот бред не вносить. Оставьте байки для аналитики Фигнера, если… когда он вернется.

Я слушал эти россказни с нарастающим раздражением. Моя импровизированная легенда обрастала диким и опасным мифотворчеством. Запуганные французы — это, конечно, прекрасно. Хуже, если наши штабные уверуют, будто Саламандра по щелчку пальцев способен выполнить любое задание.

Покинув шатер, я нашел Ивана под соседним навесом. Он разложил выпотрошенные из утопленной «Авроры» потроха. Иван умудрился скрутить все критически важные узлы, распихав железо по карманам и подсумкам.

У каждого на этой войне своя арифметика. Генералы считают батальоны, интенданты плачут над потерянным фуражом. А я видел в этой куче латуни сотни часов каторжного труда, сорванные ногти, допуски и загубленную производственную базу. Да, мы не позволили французам захватить целые образцы. Слабое утешение, конечно.

Очередной ординарец притащил записку от Беверлея. Толстой вполголоса зачитал вердикт о том, что пациент жив. Витгенштейн кивнул и отправил к лазарету еще десяток гренадеров. В этот раз никто из любителей поглазеть на трофеи даже не пикнул, до всех наконец дошло, насколько тонкая нить удерживает маршала на этом свете.

С наступлением темноты лагерь погрузился в тишину. Граф сдержал обещание, припахав пару самых языкастых болтунов к переноске тяжелых бадей с кипятком для лазарета. Показательная порка сработала, возле повозки с Удино несли вахту мои стрелки вперемешку с казаками. Французские пленные, сбившись в кучу у соседних костров, то и дело затравленно косились на навес.

Выкроив минуту, я снова подошел к лазарету. Британец выбрался наружу, на ходу вытирая перепачканные руки полотенцем, и привалился к деревянной стойке.

— Дышит?

— Вполне, — Беверлей устало потер переносицу. — Лихорадка мне сильно не нравится.

— Чем-то помочь?

Доктор пожал плечами. Спрашивать о прогнозах я не рискнул. Беверлей ненавидел гадания на кофейной гуще, он просто латал людей, пока те подавали признаки жизни.

Потянуло ночным туманом. Каждый в этой мясорубке делал свое дело.

Отойдя от света костров, я вгляделся в черную стену леса, солдатне рты не заткнешь. Пересказывая друг другу детали минувшего дня, люди у костров засыпали прямо на полуслове, а байки тем временем множились, обрастая дикими подробностями.

Сначала до меня долетела версия, где карету Удино тормознул лично Саламандра. Якобы вышел один на дорогу, властно поднял руку, лошади встали как вкопанные, а маршальский пистолет я выбил одним неуловимым выстрелом. Возле соседнего костра сюжет закрутили круче — там я самолично скрутил главнокомандующего его же собственной портупеей. Третий сказитель пошел дальше всех, приписав мне десяток трупов, бесшумную винтовку и маршала, которого я волок из болота на собственном горбу.

Прислонившись к колесу повозки и тяжело уперев набалдашник-саламандру в землю, я устало потер лицо.

Бесшумная, как же. Постоял бы этот сказочник рядом при залпе из нашей пневматики, на всю жизнь запомнил бы звук выстрела, отменно режущий ухо в сыром лесу. Да, без дыма и пороховой гари, но звук никуда не девался. Впрочем, солдатне у огня плевать на пробитые прокладки, быстро ломающиеся редукторы и залитые грязью линзы. Им подавай легенду, сошедшую прямо из тумана.

— А маршал-то чего? — подал голос кто-то молодой.

— Да валяется у лекаря, — басовито отозвался сосед. — Саламандра его за шкирку взял, как слепого котенка.

Раздался хриплый смех. Я вполне мог выйти на свет и обломать им кайф. Рассказать про гнилой настил, про соскользнувшего в воду Удино, про вынырнувших из мглы казаков, про истекающего кровью Пахомова и Фигнера, уводящего погоню по ложному следу.

Но я остался стоять в тени.

Настоящая беда заключалась в другом: сегодня они поржут у костра, завтра кто-то повторит эти бредни с умным видом, а послезавтра какой-нибудь штабной гений всерьез уверует в Саламандру-чудотворца.

За моим дурацким прозвищем стояли живые люди, которых в этой легенде просто стерли.

Толстой нашел меня возле ящиков с уцелевшим железом. Сидя на перевернутом ведре, я тупо наблюдал, как Иван маниакально сортирует детали на куске сухой ткани.

— Григорий Пантелеевич, — раздался за спиной голос Толстого. — Пожалуйте писать рапорт. Еще один.

Я поднялся. Витенберг свой уже получил, видать возникли вопросы у вышестоящего начальства. Первый раз сталкиваюсь с тем, что надо писать второй рапорт, более подробный.

— Что, прямо сейчас?

— Пока костровые сказки не перекочевали в официальные бумаги.

Я поплелся за ним к соседнему навесу.

На походном столе уже дожидались чистые листы. Рядом аккуратной стопкой лежали списки моего Отряда, казачьей сотни и черновик протокола опознания Удино.

Толстой опустился на складной стул напротив.

— Место действия, состав, потери.

— Судьба Фигнера и Пахомова неизвестна.

— Неизвестна. Так и пиши.

Я пододвинул лист. Вводная часть далась легко: дата, координаты, карета, бумаги, раненый пленный, сдача британцу. Но на слове «перехват» рука дрогнула. Перед глазами встала костровая байка про одинокого героя на дороге.

Вывел набело: «Перехват выполнен силами Отряда по заранее подготовленному плану, основанном на наблюдении за врагом».

Толстой, заглянув через плечо, поморщился:

— Пиши кто конкретно?

Зачеркнув фразу, я начал дробить общую победу на куски. Фигнер — засек