Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов
— Уведите пленных! — скомандовал я охране.
Граф Толстой материализовался рядом на удивление вовремя. Весь перемазанный в глине, с серым от усталости лицом, но совершенно ясным взглядом.
— Так-с, — с ходу заявил он. — Бумаги, жезл, эполеты, показания нашего конвоя. Григорий Пантелеич, подсобите сверить лицо с приметами?
— Сделаю. Только выставить бы лишних глазастых.
— Уже занимаюсь.
Повернувшись к топчущимся поблизости офицерам, Толстой хмуро бросил:
— Господа. Приближаться к раненому только с моего дозволения или по вызову доктора. Желающие помочь излагают показания на бумаге. Возле лекаря не толпиться.
Тон графа сработал, магия его фамилии заставила толпу рассасываться. Штабные недовольно пыхтели, кто-то вытягивал шею напоследок, кто-то истово крестился на окровавленные носилки, однако площадка наконец опустела.
Мы с Толстым перешли под соседний навес. На походном раскладном столе уже покоились какие-то векселя, массивный жезл и срезанные при перевязке куски мундира. На секунду задержав взгляд на Беверлее, я убедился, что доктор успешно мотает новый бандаж, пока помощник аккуратно поит Удино из чашки. Француз жадно глотал, болезненно морщась.
— Григорий, — окликнул граф.
Я подошел к столу.
— Действуем быстро, — бросил он, перебирая бумаги. — Пока Витгенштейну не уйдет официальная бумага, по лагерю пускаем слух: у лекаря лежит важный чин, без фамилий. Имя укажем только в секретном рапорте.
Но секретность уже было поздно разводить. От костров доносились обрывки разговоров, которые долетали даже до нас:
— Братцы, у лекаря-то сам Удино…
— Ага, Саламандра ихнего князя приволок…
— Дышит еще?
— Вроде теплый…
Толстой скрипнул зубами.
— За распускание слухов отправлю воду таскать до утра, — рявкнул он пробегавшему мимо ординарцу. — Передать по всем караулам!
Мы принялись за опись. Я перечислял приметы из ориентировок, примерный возраст, характерный овал лица, посадку глаз, орденские ленты, вензеля герцога Реджо. Наши солдаты изъяснялись рассказывали как кто-то нес носилки, кто-то потрошил карету. Один донец, почесав бороду, выдал, что француз «даже в грязи валялся чисто барин». Толстой хмыкнул и вывел в протоколе строчку: «Опознан по лицу и мундирным знакам, подтверждено показаниями пленных».
Вытирая перепачканные руки о ветошь, я поймал себя на циничной мысли о том, что на пропитанных кровью досках, пожилой человек боролся со смертью. А здесь, на столике, он же превращался в строчки для доклада, в эдакий набор трофеев и орденов. Спасение туши и бюрократия шли рука об руку.
— Укрыть одеялами. Руку не дергать! — донеслось от лекарской телеги.
Удино затих, радоваться было рано, благо любопытных морд вокруг поубавилось.
Хотя солдатское радио у костров продолжало вещать:
— Точно маршал…
— Саламандра взял…
Затыкать им рты поздно, слухи потом заровняют официальными приказами или вытеснят новыми байками. Меня грызло совершенно другое.
Фигнер с Пахомовым все еще торчали в том лесу. И пока парни не выйдут к своим на двух ногах, праздновать успешную охоту я точно не собирался.
Я ожесточенно оттирал с рук смесь торфа и крови, когда появился ординарец от Витгенштейна. Вода в тазу стала бурой. Въевшаяся под ногти грязь держалась крепко. Скребя ладони жесткой щеткой, я косился в сторону темнеющего леса, пытаясь уловить хоть какой-то звук. К болоту ушли казаки с моими стрелками вытаскивать Фигнера и Пахомова. И хотя Удино уже благополучно лежал у Беверлея под усиленным караулом, наших парней до сих пор не было.
Подошедший следом Толстой избавил ординарца от необходимости меня торопить.
— Григорий Пантелеевич, пройдемте.
У походного стола Петра Христиановича царила сугубо рабочая атмосфера. На столе аккуратной кучей высились трофеи: маршальский жезл, подмокшие векселя, бархатный футляр и срезанные эполеты. Вокруг переминались штабные, несколько моих парней и тот самый донец, выведший нас из тумана. Большинство присутствующих жадно пялилось на инкрустированный жезл. Сам Витгенштейн сосредоточенно изучал свидетелей.
Граф с ходу включился в дело, придвинув командующему исписанный лист:
— Свидетельства взятых у кареты. Бумаги изъял человек Фигнера, портфель сняли с адъютанта. Четверо носильщиков видели лицо при перевязке и на гати. Пленные французы личность подтверждают. Григорий Пантелеевич проводил сверку.
Витгенштейн повернулся ко мне:
— Слушаю ваше заключение.
— Он самый, ваше сиятельство. Характерные черты лица, возраст, мундирное шитье и титулатура полностью совпадают с документами, вероятность ошибки ничтожна.
Я набрал в грудь воздуха, чтобы живописать, как этот упрямый старик, харкая кровью, крыл нас отборным матом у развороченной кареты. Но Толстой, даже не взглянув в мою сторону, многозначительно пристукнул пальцем по краю рапорта. Намек понятен. Надо короче.
Охрана ткнула в спину пленного капитана, заставив его шагнуть к столу. Француз старался держать спину прямо, несмотря на засохшую на щеке корку грязи и потрескавшиеся от жажды губы. На вопрос Толстого, он буркнул пару коротких фраз, утверждая, что это герцог Реджо.
Второго офицера заставили говорить предъявленные трофеи — при виде жезла тот сразу сдулся и закивал. Следом выступили наши. Казак доложил, как принимал тяжелые носилки со «связанным хранцузским барином» еще до выхода из топи. Мой стрелок добавил деталей про перевязку.
Стоявший сбоку расфуфыренный адъютант попытался вставить свои пять копеек:
— Ваше сиятельство, надо непременно отметить в реляции исключительную дерзость сего захвата…
— Увольте нас от восторгов, сударь, — осадил его Толстой.
Адъютант обиженно заткнулся. Граф был прав, пафосные речи сейчас неуместны.
Витгенштейн бегло просмотрел исписанные листы. Взвесив в руке тяжелый жезл, он провел большим пальцем по золотому тиснению и вернул трофей графу.
— Достаточно. Головой отвечаете за сохранность пленника. Удвойте караулы.
Голос главнокомандующего звучал обыденно.
— Секретный рапорт Государю готовить немедля, — бросил он писарю и обвел взглядом притихших офицеров. — Расслабляться рано, господа. Корпус неприятеля никуда не делся, Сен-Сир перехватил командование, война продолжается.
Многие в свите откровенно скисли, им до одури хотелось устроить триумф прямо сейчас, растрезвонив о пленном маршале на весь свет. Витгенштейн же на корню пресек эту ярмарку тщеславия. Паломничество жаждущих прикоснуться к истории быстро свело бы Удино в могилу.
Распоряжениями Толстого конвой у повозки удвоили. Жезл и портфель перекочевали в запертый сундук под охрану гренадеров, Беверлей получил карт-бланш: требовать для пациента любые припасы и гнать взашей любого визитера, невзирая на чины.
Штабные неохотно расходились, какой-то пехотный полковник попытался напоследок надавить на патриотизм:
— Ваше сиятельство, войску необходима эта весть! Дух поднимет несказанно…
— Непременно поднимет, — отрезал Толстой. — После того, как мы отправим бумаги Государю.
Бюрократическая машина заработала. Разрозненные фрагменты французской реакции начали стекаться в штаб только к сумеркам. Картину приходилось клеить из