Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Перевязочную развернули у колодца. Солдаты быстро сбили столы, вестовой разжег костер под котлами. Через полчаса подкатила наша амортизированная «Аврора».

— Давай тяжелых! — крикнул старший экипажа.

Беверлей ткнул скальпелем в сторону трех кульков шинелей на земле. Баба в рваном платке вцепилась в носилки с молодым барабанщиком.

— Барин, его на мягкую!

Доктор приподнял мальчишке повязку на груди.

— Выживет на телеге. На машину — вон того, с раздробленным тазом.

Женщина завыла. Я велел солдатам привязать телегу с барабанщиком сразу за машиной. Чтобы Беверлей проверял его на привалах.

На закате примчалась курьерская «Аврора». Сбросили дежурному пакет, потребовали свежих лошадей. Тут же подскочил какой-то штабной с сундуком. За ним седой майор с контуженым офицером.

Старший машины посмотрел на меня.

Я указал на пакет.

— До штаба. Срочно. Этого — к Беверлею. Бумаги — на телеги обоза.

Штабной открыл рот, собираясь качать права, но заметил вдалеке самого Кутузова и сник.

В темноте к костру тянулись выжившие. Уставший курьер жевал хлеб, глядя в огонь. Обожженный офицер материл командование, сдавшее город. Обозный, оравший до этого на беженцев, молча сгрузил на землю свой мешок и посадил в телегу бабку.

Я молчал. Все эти события перемешались в огромную кучу всего. Я не мог разорваться, при этом прекрасно знал, что ничего лучшего уже не сделать. Все слишком завертелось и запуталось, начиная от той истории, которую я знал и заканчивая моим вмешательством в нынешнюю реальность. Оттого и сумбур и от применения пневматики, и от использования «Аврор».

Я плыл по течению, с ярым желанием побарахтаться. И кажется есть пара интересных мыслей как вылезти из этого кома проблем с наименьшими потерями.

К полудню добрались до полевого лазарета. Беверлей трясся на козлах санитарной машины, вцепившись в лекарский ящик. Каждые полверсты проверял склянки. Мои стрелки топали следом, встречные шарахались от них.

Телеги стояли аккуратно, что редкость для тракта. Увечные направо, казенные ящики налево, порожняк — в смену. На обочинах стояли мои стрелки. У санитарной повозки двое проверяли крепления носилок.

Беверлей спрыгнул на землю.

— Идем к Кульневу. Подводы потом.

Мы подошли к сараю за яблонями, куда транспортировали генерала.

Кульнев лежал под шинелью. Осунулся страшно, губы в трещинах, глаза запали. Узнаваемыми остались только бакенбарды.

Услышав шаги, он приоткрыл глаза.

— Яков Петрович, — негромко позвал Беверлей.

Генерал дернулся приподняться. Доктор вжал его плечо в настил.

Кульнев перевел взгляд на меня.

— Ваш эскулап опять мной командует, — еле слышно выдавил он.

Я сдерживая радость рассматривал вояку. Беверлей влил ему в рот воды из ложки.

— Покой, — бросил хирург мне. — Перевязка по часам. Бульон.

Этого краткого мига хватило мне для того чтобы увериться что этот человек в этой истории будет жить. И кто знает каких еще делов натворит. Уж с его-то неуёмностью, сложно что-либо предсказать.

Мы вышли на воздух. У обочин ждали сотни раненых.

Часть наших стрелков ушла с курьерами, часть охраняла ящики. Лукьян и Антипка таскали воду и разгружали фуры. Молодой Якунчиков работал без остановки, Антипка терся рядом, зыркая по сторонам.

Пока я рассматривал это небольшое подворье, потянуло дымом, такое было не внове. Война без пожаров редко бывает, поэтому были у нас «пожарные», которые споро решали проблему. За избами истошно заголосила баба и кто-то заорал про ребенка внутри.

Лукьян сорвался с места, схватил у колодца мокрую ряднину, накинул на голову и вошел в огонь. Двое солдат сунулись следом, но быстро отшатнулись. Они принялись поливать косяк из ведер.

Жахнула прогоревшая балка. Лукьян вывалился из дверей. На руках — завернутый в мокрые тряпки кулек. Ступив за порог, он передал девчонку солдатам и упал на колени. Хватал ртом воздух рывками. Антипка заверещал.

Я подошел и опустился рядом. Рванул ему воротник рубахи.

— Голову ниже. Воду сюда.

Беверлей швырнул Лукьяну на лицо мокрую тряпку и потянулся к пуговицам его кафтана.

Лукьян перехватил руку хирурга.

— Дымом взяло… пройдет.

Движение слабое, да и пальцы дрожат. В этот момент влез Антипка. Отшвырнул руку доктора, закрыв Лукьяна собой.

— Не трожь!

Лукьян вцепился в рукав наставника.

— Уйди… жив я.

Антипка подхватил Лукьяна под руку. Тот шел тяжело, прикрывая ладонью распоротую рубаху.

К вечеру пожар залили. Лукьян валялся на сене, его верный пес Антипка сидел у колеса санитарной повозки, вцепившись в его кафтан.

На следующее утро заявился Толстой, который развернул свою канцелярию возле меня. Одного писаря посадили у колеса санитарной повозки, второго — на пустой сухарный ящик, третьего пристроили у бочки. Бумаги придавили камнями. Писарям приходилось поминутно смахивать рукавом дорожную грязь с листов. Курьеры со сменными лошадьми ждали поодаль.

Я вычитывал черновики, сводки: раненые, подводы, забитые обозами тракты, точки с водой, французские разъезды. Писарь монотонно читал вслух, я сверял, Толстой чиркал кому какой пакет.

Мы готовили три копии: Барклаю, Багратиону и в Главную квартиру Кутузову. Мгновенной связи не получалось. Одна машина ушла ночью с тяжелыми. Другая вернулась и требовала лошадей. Третья торчала где-то у двора. Подготовленные точки и механика резали время доставки, но разбитые гати и чужие заставы не вписывались в уравнение. И это еще граф присовокупил Устав, который требовал Кутузов.

Тем не менее, раньше донесения расползались, один штаб получал живой рассказ, другой — пересказ через адъютанта, а третий и вовсе бумагу с опозданием в сутки. Теперь хотя бы база уходила одновременно. Барклай, Багратион и Кутузов могли собачиться, но хотя бы теперь они могли опираться на одни и те же цифры.

А чуть позже заявился Фигнер. Из-под слоя пыли блестели только глаза. Лошадь под ним, однако, не шаталась. Спрыгнув на землю, он шлепнул на доску свернутую карту.

— Французский штаб.

Толстой отложил уголь.

— Откуда?

— Пара местных проводников, кучер из реквизированных фур, наш лазутчик при их фуражирах. Плюс пленный писарь из обоза. Сведения сопоставил. Где расходятся — укажу.

Вот так, коротко и по делу.

Фигнер развернул карту. По трактам за Смоленском цепочкой шли угольные крестики: деревни, постоялые дворы, мельницы. Возле некоторых стояла латинская «B».

— Это кто? Сам Бертье? — спросил я.

— Его канцелярия. Сам он там бывает не всегда. Но след вроде бы штабной.

Толстой вопросительно глянул на меня. Для обычного пехотного генерала фамилия Бертье звучала не так громко, как Даву или Ней.

— Луи-Александр Бертье, — пояснил я. — Начальник главного штаба Бонапарта. Мозговой центр.