Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Второй был моложе и шире, из таких, кому в дверь боком входить. Сидел он чуть в стороне. У лавки, прислонённая к резному подлокотнику, стояла ореховая, отполированная ладонью палка. Макар отметил её мельком — и забыл.

— Садись, гость, — сказал князь. — Хлеб да соль.

Сели. Старый слуга — тот же, других Макар так и не увидел — внёс блюдо, разлил по мискам. Поплыл над столом дух щей, и Макар, ещё не взяв ложки, уже всё знал. Кость в этих щах варилась по третьему разу. Навар был пустой, подбелённый ложкой сметаны — одной на весь горшок. Хлеб лежал на рушнике ровными ломтями, нарезанный заранее. Сосчитанный.

Перед Макаром поставили серебряную чарку с чернёным узором. Одну на весь стол. Хозяева пили из оловянных.

Квас в чарке был студёный, аж зубы свело.

Ели молча. Макар хлебал, нахваливал, как положено, а внутри у него мысли прыгали как блохи по собаке. Река под стеной кипит рыбой. На столе — ни хвоста. Стол у большой воды без рыбы — это как кабак без дверей, такого не бывает.

— Далеко ли путь держишь? — спросил князь из одной вежливости, глядя мимо.

— К Боровичским, княже. По делу торговому.

— По делу. — Князь отломил хлеба. — Какое же у Богдана дело с драконом?

— Коптильни ставим. Рыбный промысел, большой. — Макар оживился, про дело он мог говорить хоть до петухов. — Лов там богатый, озёра, река. Будем рыбу коптить, вялить, солить в бочку. Товар на всю…

— Богатеет вепрь, — сказал князь тихо.

Сказал он это в сторону, себе в бороду, но горница была такая тихая, что слова легли на стол между мисками. Широкий шевельнулся на лавке. Деревянный подлокотник скрипнул под его рукой.

— Отец…

— Молчу. — Князь поднял ладонь. — Молчу, Игорь. Грех жаловаться. Богдан вовремя понял, с какого края стола сытнее. Умный человек. Теперь вот промысел ему ставят. Дракон ставит. — Серые глаза вернулись к Макару, и были они уже другие. — А тебя, стало быть, хозяин послал. Сам-то он где? Недосуг?

— Хозяин мой людей по делам рассылает, у него таких дел — дюжина разом. — Макар выпрямился. Разговор накренился, он это чуял, ещё не понимая, откуда волна. — А что, княже, у вас с ним своё дело было? Так я передам.

Старик засмеялся. Смех вышел короткий, без голоса — одними плечами.

— Дело. У нас с ним было дело, малец. — Он медленно, аккуратно отодвинул миску, двумя руками. Именно так отодвигают то, что хочется швырнуть. — Знаю я твоего хозяина. Вся земля его знает. Чудо-повар. Благодетель. Сирот греет, города строит, по базарам про него поют. — Голос у князя не поднялся ни на волос, он резал им, как ножом по кости. — А я его видел вот этими глазами. Через поле. Он людей берёт сетями, малец. Как плотву на нересте. Живых берёт, чтоб трепыхались. Чести в нём — как в капкане. Капкан тоже честный, хлопает по уговору.

— Ты, княже, про кого это сейчас? — спросил Макар очень ровно.

Внутри у него уже горело. Слова он понял не все — какие сети, какие башни, — но тон он понял весь, тон был портовый, знакомый. Так цедят сквозь зубы про того, кому в лицо сказать боятся.

— Про хозяина твоего. Про повара.

— Тогда говори, да не заговаривайся. — Макар положил ложку. Руки у него стали спокойные, это была дурная примета, в порту после таких спокойных рук деда звали разнимать. — Я у этого человека у плиты стою. Он меня в харчевне нашёл, в порту. Звал к себе, да я не пошёл. Так он со меня на поединок вызвал кулинарный при всей братве речной — я продул, пошёл по уговору. Он меня учил, как отец учит, понял? Он мне фамилию свою давал — свою! — а я дедову ношу, так он и это принял, сказал: думай, фамилии и двойные бывают. — Макара несло, он слышал это со стороны и остановиться уже не мог. — Он сирот кормит со своего котла. Школу поставил. Меня на Великий турнир вывел, я там рыбу против Волконского варил, слыхал? А ты мне тут — капкан, сети…

— Щенок дракона, — раздельно сказал князь, — защищает дракона. Погляди-ка. Выкормил.

— Отец, — сказал широкий.

— Молчи! — Князь грохнул ладонью о стол, олово подпрыгнуло. — Молчи… — Он задохнулся, упёрся кулаками в столешницу. Потом поднял голову, и глаза у него были страшные, с сухим блеском. — Нет. Говори. Встань, Игорь. Встань перед гостем, пройдись! Покажи, как наследник рода ходит! Палочку, палочку не забудь!

Широкий не шевельнулся. Только скулы у него пошли пятнами.

— Отец. Сядь.

Злое толкнулось в зубы в последний раз. Макар встал. Поклонился столу, углу — по всей науке, назло науке.

— Благодарствую за хлеб, княже. Пойду, пока лишнего не сказал. Из гостей лишнее выносить — последнее дело.

— К полудню, — сказал князь ему в спину. Голос у него уже перегорел, остался пепел. — Кузнец ось доделает — к полудню чтоб духу твоего здесь не было. Вместе со зверем крашеным.

— К полудню так к полудню.

На крыльце Макара отпустило не сразу. Он стоял, дышал. С реки тянуло большой водой. Сердце стучало зло.

И тут, на холоде, догнала его ещё одна мысль. Он облизнул губы — на губах сидел квасной холодок.

Квас подали на льду.

Май на дворе, зима два месяца как сошла. В доме, где хлеб режут счётом, незваному гостю, да ещё и ненавистному, вынули лёд. Последний, поди. Потому что гостю — честь, а честь у них одна и осталась.

— Да что ж ты будешь делать, — пробормотал Макар.

За клетью, в темноте, кто-то маленький шмыгнул носом и затих.

* * *

Разбудила Макара привычка. В харчевне он вставал до света, потому что рыбный привоз не ждёт сонных, и с тех пор тело его поднималось само, хоть в дороге, хоть на чужом сеннике. Он полежал в темноте, послушал, как сопят дружинные, потом вышел во двор — и попал в самое утро.

Над крепостью стоял серый рассветный час, самый честный из всех. В этот час любой двор показывает