Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Ступица тоже треснула, — сказал он без здравствуйте. — Ось я тебе к полудню поставлю, слово держу, а ступицу точить надо, сушёный вяз подгонять. Раньше завтрашнего утра не выйдет, хоть режь меня.

Нефёд открыл было рот, но Макар только рукой повёл: чего уж теперь. Про полдень он помнил. Выходило, что княжья воля с кузнецовой правдой во дворе не помещаются, и пусть-ка они сами промеж собой разбираются, а он здесь человек подневольный, при обозе.

Он пошёл обратно через двор — и двор его остановил.

У поварни, на длинном крыльце, дворня садилась за утреннюю еду. Старая ключница разливала по мискам какую-то белесую муть, в которой Макар с десяти шагов опознал затируху на одной воде, даже без заправки. Малых за столом сидело пятеро. Они ели так, как никогда не едят сытые дети — молча, быстро, придерживая миску второй рукой, подбирая со стола каждую крошку пальцем. Старший, глазастый, вчерашний, доскрёб своё и застыл, глядя в пустое дно. Просить добавки он не стал. Уже знал, что добавки нет, и знание это сидело в нём так глубоко, что даже рука за миской не потянулась.

Вот тут у Макара внутри и повернулось.

Злость на старого князя никуда не делась, она тлела со вчерашнего вечера ровным углём. Но сейчас она вдруг перестала быть злостью на князя, потому что малые за столом были ни при чём — ни при гербах, ни при сетях, ни при чьей-то поломанной чести. Они просто скребли пустые миски. А Макар ведь повар. Сашка вбил в него одну науку раньше всех прочих наук: когда голодный рядом, а котёл у тебя есть, то всё остальное — разговоры.

Котёл у него имелся.

Он вернулся к возу, откинул рогожу и постоял над припасом, прикидывая. Крупа лежала своя, обозная, с запасом. Солонины было два бочонка, сала — цельный ящик, луку — плетёнка. Да запас воинский Сашкин имелся. Макар взвесил всё это в уме, как взвешивал когда-то дневную выручку, и вышло у него, что до Боровичских обоз доедет легче на один бочонок, а совесть — тяжелее на столько же, если бочонок этот проедет мимо.

Дальше он действовал, как на своей кухне. Выпросил у ключницы место под треногу посреди двора — та поглядела на него подозрительным взглядом, но смолчала. Развёл огонь, повесил котёл, спустился к колодцу за водой. Дворня следила за ним из всех щелей, и для дворни у Макара была заготовлена складная история, которую он рассказал громко, и при том никому в отдельности.

— Устав у нас в обозе строгий! — сообщил он, засыпая крупу. — Чужой хлеб есть не велено, хозяин за это ругает смертно. Так что не обессудьте, честные люди, свой котёл ставлю. А ещё беда у меня приключилась. Солонина в дороге тронулась. До Боровичских не довезу, пропадёт. Выбрасывать — грех, добро всё-таки. Придётся, видно, здесь доедать. Одному мне её не одолеть, разве что миром навалимся…

Враньё было шито белыми нитками по обоим швам. Солонина пахла на весь двор так, что у самого Макара под языком намокло, и всякий, кто имел нос, слышал, что добро это не тронулось совершенно. Ключница поджала губы, помолчала — и принесла ему от поварни большую деревянную мешалку. Так два вранья встретились посреди двора и поладили. Он делал вид, что спасает солонину, она делала вид, что верит. Оба знали цену этому представлению и держали лицо.

Кулеш доходил на ровном огне, и запах его расползался по крепости, как половодье — сперва тонкой струйкой, потом рукавами во все щели, потом сплошной водой. Против такого половодья не устоит ни одна ставня. Они и дрогнули. Сначала одна приоткрылась, за ней другая. Малые подтянулись к треноге раньше всех, встали полукругом, на честном расстоянии — смотреть ведь не запрещено, смотреть можно. Глазастый стоял ближе прочих и сглатывал в такт мешалке.

— Чего стоим? — буркнул Макар, не оборачиваясь. — Мисок нет — вот и стоим. Беги за мисками, бестолочь, стынет же.

Сдуло всех пятерых разом.

А когда он разогнулся от котла, рядом стоял Игорь. Как этакая туша подошла неслышно, с палкой-то, Макар не понял, а только наследник рода стоял у его треноги, держа охапку колотых дров, которую донёс через весь двор сам. Он молча сложил дрова у огня, выпрямился, задышал. Хромая нога стояла вполоборота, враспор. Макар посмотрел на дрова, потом на него.

— Подкинь пару полешков, — сказал он просто. — А то прогорает.

Игорь подкинул. На том и сговорились, без единого лишнего слова. Один мешал, другой следил за огнём, и дело у них пошло, будто годами вместе стояли у плиты.

За спиной стукнула дверь. По двору, печатая шаг, шёл князь, и дворня брызнула у него с дороги, как малёк от щуки.

— Это что, — спросил он, останавливаясь у треноги, — такое.

— Кулеш, княже. — Макар даже мешать не перестал. — С солониной. Устав обозный, харч свой, твоего не тронул ни крохи. Котёл мой. А из своего котла я кого хочу, того и кормлю.

— В моём дворе.

— Двор твой, — согласился Макар. — Прикажи огонь залить — залью, гость я подневольный. Только сам приказывай. Вслух. Вот при них при всех.

Он повёл мешалкой — туда, где у поварни сбились малые с мисками в руках. Пять пар глаз смотрели на князя. Шестая пара была игорева, и глядела она сверху, через костёр.

Старик стоял прямо, как вчера за столом, только кулаки у него сжимались и разжимались сами. Он обвёл взглядом двор — треногу, дрова, сына с кочергой у чужого огня, — развернулся на каблуке и ушёл в дом. Дверь за ним грохнула так, что с застрехи снялись воробьи.

— Стало быть, не приказал, — заключил Макар и стукнул мешалкой о край котла. — Подходи по одному! Мала́я посуда вперёд!

Двор ел. Ели малые, обжигаясь, ели бабы, ел воротный дед, которому Макар сам навалил с горкой, ел кузнец, пришедший на запах от самой кузни. Над крепостью стоял частый деревянный стук — ложки о миски, самый сытый звук на свете. В доме за