Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Игорь к котлу не подошёл. Он дождался, пока наедятся малые, взял у ключницы чистую миску, наложил сам — полную, с куском солонины сверху — и понёс в дом, припадая на правую ногу. У крыльца он обернулся.

— Вечером не ложись рано, — сказал он. — Посидим у огня. Расскажу, чего отец вчера не договорил.

* * *

Вечером двор угомонился рано. Макар прибрал котёл после трёх кормёжек, отправил дружинных спать, а сам остался у прогоревшего костра — ворошить угли да думать. Думалось плохо. Мысли ходили по кругу, как рыба в садке, и каждый круг замыкался на одном, потому что завтра к утру ступица будет готова, обоз уйдёт к Боровичским, а здесь всё останется, как было. Малые доедят его бочонок за неделю. Дальше — опять затируха на воде.

Игорь пришёл, когда над лесом встала луна. Он нёс под мышкой сухое полено, а в свободной руке — две глиняные кружки, и как он управлялся со всем этим хозяйством при палке, понять было нельзя, но он управлялся. Полено легло в угли, кружка — Макару в руки. В кружке оказался взвар, жидкий, на прошлогодней сушёной ягоде, зато горячий.

Сели. Помолчали, как положено молчать у огня двоим, которые днём друг друга уже разглядели. Река ворочалась в темноте за стеной, большая вода шла и шла мимо крепости, и в её ровном шуме Макару всё слышался плеск.

— Ты ведь так ничего и не понял вчера, — сказал Игорь наконец. — Сидел за столом, глазами хлопал. Отец кричит, а гость не понимает, про что крик. Смешно, поди, было.

— Обидно было. За мастера.

— Вот. — Игорь кивнул, словно Макар ответил правильно. — За своего — обидно. Это я понимаю. Тогда слушай про наших, чтоб ты завтра уехал хоть с понятием, а то увезёшь нас в голове криворото. — Он поворошил угли носком сапога. — Год назад мы с Соколовыми воевали. Мы да Боровичские, двумя родами на один. Начинали-то красиво, как деды хаживали, а кончили… — он усмехнулся в темноту, — кончили сетями.

И он стал рассказывать.

Рассказывал Игорь ровно, безо всякого надрыва, будто читал чужую расходную книгу. Про то, как у Соколовых объявился повар и как с того повара всё у них пошло иначе — еда, люди, сама война. Про колодец рассказал, не пряча ничего: травили, был грех, повар вывел яд за одну ночь. Про то, как Богдану взяли столицу без крови, а Богдан после того сложил оружие да отрёкся от союза одним письмом. Как отец повёл последнюю дружину на подложное письмо, в ловушку, и как с башен упали сети — на всю дружину разом, на цвет рода, и ни один соколовский меч в тот день даже не обнажился толком.

— Живыми взяли всех, — сказал Игорь. — Понимаешь, малой? Всех — и живыми. Деды наши такого не умели. Деды умели только класть. — Он отпил из кружки. — А я, дурень, после того боя вышел на круг. Вызвал его. Повара твоего.

Макар сидел не дыша.

— И что?

— И всё. — Игорь похлопал себя по правому колену. — Он с чеканом вышел. Я с мечом двуручным, в силе, в броне, на голову выше. Думал — зарублю кашевара, смою с рода хоть это. — Он помолчал. — Я до него ни разу не дотянулся. Ни единого разу, понимаешь ты? А он ударил один раз. Сюда вот. И пока я по земле катался, он надо мной отцу сказал и всем нашим: жить будет, ходить будет. Я позабочусь. А хромота, сказал, пусть останется напоминанием о цене гордыни.

Угли стрельнули. Макар глядел в огонь, и в голове у него со скрежетом поворачивалось. Вот, стало быть, какие сети. Вот про что старик кричал вчера, белый весь, страшный. Его мастер, который малых по головам гладит да помогает всем кому может, — вот этому человеку своей рукой раздробил колено. Макар примерил это на свои глаза и обнаружил вдруг, что примеряется без ужаса. Война — она война и есть, в порту про войну понимали просто. Сашка на той войне мог положить всю игореву дружину в землю, сам Игорь только что сказал: деды умели только класть. А он взял всех живыми, да ещё калеку велел лечить.

— Слова его помнишь точно? — спросил Макар. — «Я позабочусь» — так?

— Такое забудешь.

— Он слов на ветер не бросает. Ни разу не видал. — Макар покачал головой и усмехнулся сам себе. — Считай, Игорь Глебыч, это он меня к вам прислал. Через паром да гать, со ступицей треснутой. У него оно всегда так выходит — криво едешь, прямо приезжаешь… Погоди. Теперь ты мне объясни, чего я со вчера понять не могу. Воевали — ладно. Проиграли — ладно, бывает. Но рыба-то! Река под стеной кипит, мужики над ней сидят, прутики строгают. Это как?

— А это, малой, и есть наша плата. — Игорь повернул к нему лицо. — Контрибуцию с нас взяли серебром да землями. Серебро — что, серебро кончилось быстро. А земли Соколовы себе отбирали с разбором. Пожни взяли заливные, перевоз взяли. И тони. Все рыбные тони по реке — до последней. Межа теперь по нашему берегу идёт, вода вся ихняя. Хочешь рыбки — иди к соколовскому тиуну, кланяйся, покупай. А на что покупать?

— Так вон же она ходит, под самым берегом!

— Ходит, — согласился Игорь. — А возьми её попробуй. Поймают нашего мужика с сетью на чужой воде — это уже кража. Род-вассал у сюзерена ворует. Доложат наверх — и всё, конец роду, добьют по закону, уже без сетей. Отец запретил. Намертво запретил, под кнут. — Он опять усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Ты вот вчера про честь не понял. А у нас, кроме чести, знаешь, чего осталось? Дань. Мы её в срок платим, день в день, до полушки. Затем и хлеб счётом, затем и лёд тебе в квас — последний, из родового ледника, я сам велел наколоть. Чтоб никто никогда не сказал, что Морозовы слова не держат. Слово у нас одно и осталось непроданное.

Макар встал. Сидеть он больше не мог, его распирало, и он заходил вокруг костра, загибая пальцы.

— Так, погоди. Погоди, Глебыч, не