Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— Четыре метра двенадцать, — объявил Глеб. — Двести шестой. Копай.
— Тут корень.
Глеб скосил глаза под ноги. Лента вырвалась у него из пальцев, с шелестом уползла в корпус и щёлкнула. Он разглядывал корень, словно чужую помарку в своём журнале.
— Вижу. Рубим. Топорик в сарае.
— Не рубим.
Присев, я положил на корень ладонь. Кора нагрелась на солнце и крошилась под пальцами. А глубже, под ней, медленно шла вода. Яблоня тянула её из земли к листьям по глотку, как пьёт лежачий после операции. Чутьё пошло по корню до ствола и выше, в крону. На нижних ветках там уже висели завязи с лесной орех. В развилке темнело старое дупло, залитое цементом, видно, ещё Семёновной. Рубани такому дереву живой корень посреди июня, и к августу у него с этого боку посохнут ветки. А мне потом его выхаживать…
— Это самая старая, — упёрся я. — Из-за неё у Артёма модель неделю на стену лезла. В твоей таблице она…
— Четыре пальца, — перебил Глеб. — Я записывал.
— Вот. Отрубишь ей полноги, и будешь свои четыре пальца заново мерить. Неделю!
— Допустим, — сказал Глеб. У него это слово, как всегда, значило обратное. Он выпрямился, хрустнув коленями, и обернулся к крыльцу. — Артём. Двести шестой на корне.
Туда же глянул и я. Артём сидел на нижней ступеньке в тени, с ноутбуком на коленях и кружкой у ноги. Шнур зарядки тянулся от него через порог на веранду, к той же розетке, что кормила теплицу. Третью ночь подряд он спал часа по четыре: я слышал, как под утро скрипит под ним лесенка из подвала. По лицу это тоже было видно без всякого чутья. Веки у него набрякли, левое мелко подёргивалось, а щетина за неделю дошла почти до приличной бороды. Ещё неделя такой жизни, и укладывать его спать мне придётся самому, хоть за шиворот. На своё имя он вскинулся и захлопал глазами.
— А? Корень? Я ж говорил, надо было георадар брать напрокат, они ж бывают, я смотрел, правда, там за сутки такая цена, что… Шучу. Шучу! Двести шестой, секунду. — Пальцы у него запрыгали по клавишам. — Так. К дому двигать нельзя, там сто девяносто восьмой… значит, к рабице. И соседей пересобираю, их там пятеро (ну, четверо, пятый почти не шелохнётся, но пусть тоже, для чистоты)…
Ноутбук взвыл вентилятором. Пока шёл расчёт, я сидел на пятках и разминал пальцы. С утра в подушечках мелко и часто покалывало от замков, как в отсиженной ноге. Тратить ману на такую ерунду было жалко, раз к ночи покалывание проходило само. Да и чему удивляться, если за неделю мы перерыли под медь почти весь участок, от фундамента до рабицы, без малого четыре сотни ямок? Очередь ямок каждый вечер была новая, её выдавала машина, чтобы сеть по дороге не перекосило. Тридцать листов меди пришли во вторник. С тех пор гравёр пел внизу ночи напролёт.
— Есть! — Артём крутанул ноутбук к нам экраном, хотя с грядки там был виден разве что солнечный блик. — Двести шестой на тридцать семь сантиметров к рабице. Двести девятый и двести одиннадцатый чуть подвинуть, они уже вбиты, я знаю, Глеб, не смотри на меня так, яблоню тут не я сажал.
Перебравшись к крыльцу, я заглянул ему через плечо. На плане корень уже лёг серой чёрточкой. Пучок тонких линий у старой яблони расступился перед чёрточкой и обтёк её с двух сторон. За чёрточкой сеть снова смыкалась. Дерево оставалось жить. Машине это не стоило ничего, даже лишней пластинки. Мне оставалось только хмыкнуть. В моей практике так дёшево ещё никого не спасали!
Глеб тем временем выдернул два колышка, перевернул их номерами к себе и заново размотал рулетку.
— Допуск, — потребовал он. — По точке. Какой?
— Ну-у… пять сантиметров? Модель переварит, у неё запас, я закладывал. С запасом, в смысле. Закладывал запас.
— Пять сантиметров называется «примерно». — Глеб сдул с ленты землю. — Миллиметр.
— Миллиметр⁈ — Артём чуть не уронил ноутбук с колен. — У тебя тут кроты! Тут земля дышит! Ты свой миллиметр присыплешь, польёшь, а к утру он у тебя вместе с червяком…
— Тогда три.
— Пять!
Такой спор у них шёл уже который раз и кончался всегда одинаково, так что дослушивать я его бросил. Вернувшись к яблоне, я выудил из ящика на тачке пластинку, на обороте которой станок выжег двести шестой номер. Гравёр прошёл её ночью всю, кроме одного стежка. Щель в хвосте борозды была тоньше волоса, глазом не сыщешь. Носиком штихеля я нашаривал её на ощупь, по еле заметной ступеньке. Замок сомкнулся. С первого же удара сердца медь у меня в ладони потеплела. Из груди ушла доля процента, легко, как мелочь из кармана за проезд.
Там, куда Глеб воткнул новый колышек, в двух ладонях от корня, я копнул совком, опустил пластинку и присыпал. По Артёмовой машине она лежала верно. Но ладонь чуяла другое. Соседние отзывались вразнобой, одна плотнее, другая жиже, и каждая тянула своё. Медь пришлось сдвинуть к рабице на палец, потом ещё на ноготь. Тут соседи откликнулись все разом, одним ровным тоном. Тогда я придавил землю и подержал ладонь. Стоило пластинке проснуться, как сеть вокруг стала на волос плотнее.
— Сорок один сантиметр от старого колышка, — доложил Глеб, приложив рулетку. — В расчёте тридцать семь.
— В допуске! — просиял Артём.
— В твоём. — Глеб записал. Потом поднял на меня глаза поверх чинёной оправы. — А в его допуске сколько?
— Где легла, там и допуск, — сказал я.
Глеб переварил это и записал тоже.
Потом пошло ровнее. Глеб забивал колышек и тянул рулетку. Мне доставались замок с ямкой и медь, которую я сдвигал то на палец, то на два, куда звала ладонь. Каждое моё «на два» Артём со вздохом вносил в машину. Та молча пересобирала соседей. Пот ел глаза. Утираясь локтем, я только размазывал по лбу землю, а рубаха липла к лопаткам. От жары внимание расползалось. За рабицей на