Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Я так и стоял на коленях под яблоней, с руками в земле, и смеялся беззвучно, во весь рот, пока не заныли щёки.
В горах всё это досталось мне даром. Роща копила фон веками. От меня требовалось только разложить медь у корней. Здесь за каждый метр было заплачено медью, купленной на последние мои деньги, и чужими мозгами. Артём отрастил над расчётом бороду. А Дима, сам того не зная, зевнул у стены и обронил своё «граф» в нужную минуту.
— Проверка, — сипло выдавил Глеб у меня за спиной и откашлялся. — Нужно что-нибудь, чего без фактора не бывает. Измеримое.
— Вода, — сказал я. — Тащи из колодца.
— Из колодца? — Глеб нахмурился. — Там железо.
— Вот и померишь, сколько его останется.
Глеб утопал за компостную кучу, в дальний угол. Слышно было, как он там управляется. Стукнула откинутая дощатая крышка на трёх бетонных кольцах, следом под грохот цепи гулко шлёпнулось о воду мятое ведро. Мы пили из летнего водопровода. Колодезной водой, рыжей, с болотным духом, поливали только кабачки. Один раз я её понюхал прямо из ведра и потом полдня обходил грядку стороной. Глеб вернулся с полным ведром, мерным цилиндром под мышкой и фонариком на лбу. Под кронами уже стемнело. Первым делом он зачерпнул пробу и поставил цилиндр на газетный лист в круг света. Потом он долго щурился сверху сквозь воду на заголовок, отливая по чуть-чуть, пока буквы не проступили. Под конец он макнул в ведро тест-полоску. Та порозовела.
— Прозрачность по шрифту девять сантиметров. Железо около миллиграмма на литр. — Он поставил ведро на траву между корнями. — Работай.
Я присел над ведром и поднял ладони. В горах я собирал форму очистки за пару вдохов, каждое утро над котелком, не задумываясь. В городе не пробовал ни разу, фона на неё тут не набиралось. Теперь я выстроил её мыслью, виток за витком. Руки при этом остались на весу по старой привычке, для вида. Почти сразу из-под яблонь, из всей Артёмовой сети к моим рукам ровным сквозняком потянуло фон. Резерв в груди лежал смирно.
Муть у меня на глазах дрогнула и пошла вниз. Рыжина сбилась в бурые хлопья, которые легли на дно рыхлым осадком. Вода над ними светлела слой за слоем, сверху вниз, пока сквозь неё не проступила ржавая заклёпка на донышке. Болотный дух пропал начисто.
Глеб зачерпнул цилиндром сверху, поставил его на газету и надолго навис над ним. Потом он долил до верхней риски и вгляделся ещё раз.
— Шкалы не хватает, — сказал он. — Больше тридцати. — Новая полоска, которую он макнул следом, осталась белой. — Железо ниже порога. Расход?
— Моего ноль.
— Ноль чего? В чём меряем?
— В твоём неучтённом факторе. Резерв как стоял, так и стоит. Кроме искры на сборку, ни капли не ушло.
Глеб записал и обвёл строчку в рамку, а подумав, обвёл ещё раз.
Артём всё это время молчал. Он стоял у ствола и притискивал ноутбук к груди обеими руками. Рот у него открылся, закрылся, открылся снова и так и остался открытым. Глаза бегали с ведра на меня и с меня на яблони. На моей памяти слова у Артёма кончались только во сне, да и то не всегда.
Глеб покосился на него и снова раскрыл журнал.
— Артём молчит, — сказал он. — Записываю.
На крыльце мы ужинали вешенками. Артём, как ни грозился, нажарил их опять. Только к сковородке он отмер и разом наверстал всё своё молчание. Надо было снимать на телефон, с таймкодом, одного журнала мало. Глебу пора завести нормальный прибор вместо полосок из аквариумного магазина. А сеть, если подумать (а он уже подумал, пока жарил), можно дотянуть до самой рабицы сорок пятого. Только кто ж нам даст копать у соседки под помидорами. Глеб на каждое «надо было» отвечал «допустим», отчего Артём заводился по новой. За едой я почти не жевал, всё прислушивался к себе. К ночи резерв прибавил процент сверху, просто оттого, что я сидел на ступеньке под этими яблонями. А потолок, в который ядро упиралось всю весну, подался вверх. Насколько? На палец, на ладонь? Сам я пока не знал. Но выходило явно больше, чем утром!
К полуночи Глеб убрёл к себе в подвал. Артём уснул в гамаке, не дойдя до дома, с ноутбуком на животе. Будить его было жалко, так что я только снял с него очки и положил на траву. Сам я устроился на веранде, на топчане под счётчиком. Спать мне совсем не хотелось. Свои сорок метров я слушал вполуха, ни на чём не задерживаясь. Старик через два забора ушёл с лавки в дом. Трёхцветная кошка в малиннике всё-таки поймала мышь.
Ровно в два щёлкнул таймер, лиловый свет над теплицей погас. Минут через пять я поймал на самом краю чутья человека…
Он приближался со стороны въезда, по полевой дороге вдоль ограды товарищества, со скоростью пешехода. Только человек при этом сидел, согнув колени. Правая ступня у него едва шевелилась на педали. Сквозь железо чутьё у меня не берёт, выходит, стекло у него было опущено. Потом на самом пределе слуха под колёсами захрустела щебёнка, и следом заглох мотор. Тело остановилось у кромки моих сорока метров и замерло.
Меня подбросило на топчане так, что под ним скрипнули доски.
Первой мыслью, когда она всё-таки пришла, была парочка. Зачем ещё ехать в третьем часу ночи на полевую дорогу, да без фар? Только в машине сидел один человек, мужчина. В крови у него не нашлось ни капли спиртного…
Я лёг обратно и принялся разбирать его, как читал бы больного на столе, по порядку. Лет под сорок, если судить по хрящам и стенкам сосудов. Плотный, плечи тяжёлые, мышца на них наработана годами. А ниже живот, который он, видно, и не пытался втягивать. Бронхи в старой смоле, но свежей копоти на них не было, курить он, похоже, бросил давно. Правое колено припухло. Мениск ему надорвали давно, и тот сросся криво. От долгого сидения сустав ныл, так что человек то и дело перекладывал ногу. Дыхание шло короткое и ровное, пульс держался под восемьдесят, бодрый, рабочий. Человек смотрел в одну точку и ждал. Минут через двадцать по горлу у него прокатилось горячее, сладкое, ушло в желудок. Пульс подскочил