Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Над двести четырнадцатым я придавливал последний ком, когда из-за сетки окликнули:
— Студент!
Я разогнул спину. У рабицы, привалившись боком к столбу сетки, чтобы разгрузить колени, стояла соседка с сорок пятого. Мужская рубаха навыпуск, калоши на шерстяной носок, хотя от жары над грядками дрожал воздух. По тому, как бережно она переносила вес, я и без чутья сказал бы, что к вечеру колени у неё опять разломит. Она прижимала к животу обеими руками картонный лоток с пластиковыми стаканчиками. Из них тянулись к свету длинные бледные стебли помидорной рассады.
— Переросли, гляди. — Она приподняла лоток. — Черри, жёлтенькие. В грунт поздно уже, а в теплицу твою в самый раз, у тебя там как в бане. Возьмёшь? А мне бы деточку от столетника. У меня мамин тридцать лет на окне простоял, а зимой я его залила, сгнил.
Не дожидаясь ответа, она подала мне лоток через сетку. Пришлось сбегать в теплицу. Детку я выкопал из третьего ведра, контрольного. В него я за всё время не пустил ни капли маны, развозить своё по чужим подоконникам мне не хотелось. Росток был с ладонь, с тремя мясистыми листиками. Соседка приняла его через верх рабицы вместе с комом земли в подставленную горсть. Она оглядела корешки и осталась довольна.
— А грибы у тебя, Клава говорит, вешенки? — Она мотнула подбородком на теплицу. — Ты их мочи.
— Да они у нас вроде и так…
— Из брызгалки мочи, утром и вечером, а то шляпка трескается. И проветривай, они дышать любят. У меня на чурбаке в тени третий год сидят, так я их только этим и спасаю. По горсточке за лето беру.
Я кивнул. Наши вешенки за последнюю неделю так попёрли из мешков, что Глеб каждое утро взвешивал урожай на безмене и хмуро вписывал в журнал очередной килограмм с лишним. Артём жарил их на ужин третий вечер подряд и грозился уйти от нас жить к Клаве.
— Спасибо, — сказал я от души. — Буду мочить, утром и вечером, из брызгалки. А столетник вы поливайте раз в неделю, не чаще. И водой отстоянной, не из-под крана. Он только с виду неженка, а так сам себе воду в листьях носит, ему много не надо.
— Знаю я, как столетник поливать. — Она отмахнулась ростком, и с кома посыпалась земля. — Ты грибы на солнце не ставь, слышишь? — И погрозила мне пальцем в земле. — А лампы твои эти, фиолетовые, они сколько мотают? Я рассаду в феврале на окне тяну, она у меня как нитки. Клава говорит, от такого света голова болит.
— Сорок ватт планка, — припомнил я Артёмову лекцию. — Вам на подоконник одной хватит. Только долго на неё не глядите.
— Сорок, — повторила соседка, прикидывая в уме. — Ну, это копейки.
Обратно она побрела, прижимая к груди ком земли со столетником и переступая калошами через свои грядки. С лотком в руках я так и стоял у рабицы. На закате помидоры переехали в теплицу, между вёдрами, где им, по её словам, было в самый раз. Выйдя оттуда и отряхивая ладони, я застал Глеба под старой яблоней с последним колышком. На нём стоял один ноль, намалёванный маркером так жирно, что краска стекла по дереву каплей.
Артём резал центральную пластину отдельно, прошлой ночью. Из подвала он вынес её завёрнутой в кухонное полотенце, как пирог из духовки. Пластина вышла широкая, на обе ладони. Витки на ней сбегались к середине тугой воронкой, такой частой, что рябило в глазах.
— Нулевой, — объявил Артём шёпотом, хотя подслушивать нас было некому. — Хаб, если по-нашему. Через него всё замыкается. Пока его нет, вся сеть у тебя как функция без ретёрна: всё сделала, а отдать некому.
— Чего?
— Ничего. Клади давай. — Он сглотнул. — Пожалуйста.
На поиски места ушло с полчаса. Кругами, с ладонью над землёй, я ползал вокруг ствола. Ровнее всего мне отозвалась земля у самого комля, в развилке двух толстенных корней, где в тени под кроной дольше держалась сырость. Глеб на этот раз со мной не спорил. Он воткнул колышек туда, куда я ткнул пальцем, и молча приготовил рулетку.
Встав на колени, я взялся за штихель. Замок сомкнулся туго, с усилием, только со второй попытки. Маны ушло процента полтора, больше, чем на любую из четырёх сотен. Пластина налилась теплом от краёв к середине. Я уложил её в ямку, присыпал и придавил землю обеими ладонями.
Ударов пять сердца ничего не происходило. У меня за спиной щёлкнула Глебова рулетка, зашуршал журнал. Артём, похоже, вообще перестал дышать.
Потом под яблонями загустел воздух. Кожей я поймал это раньше, чем головой. На тыльную сторону ладоней будто легла вечерняя роса, хотя до неё было ещё далеко. Следом отозвалось ядро в груди. Стоило вдохнуть, как воздух ушёл глубже, чем положено лёгким, под самое сердце, туда, где у меня лежит резерв. В роще под гротом фон стоял такой, что хоть ложкой черпай. Здесь набралось его подобие, жиденькое, как второй чай из того же пакетика. Только вкус был тот самый… Я узнал его с первого глотка. В городе! Под Семёновниными яблонями, в получасе ходьбы от конечной маршрутки!
А потом чутьё разошлось само, во все стороны, как свет от лампы, с которой сдёрнули абажур. Сперва двор, где наши коты лежали кольцом вокруг миски на тёплой пластине, а серый сквозь сон ворчал на рыжего. Потом через рабицу сорок пятый. Соседка сидела у телевизора, артроз в обоих коленях у неё к ночи разыгрался, как я и думал. У Клавы за штакетником к вечеру поднялось давление, под сто шестьдесят. А через два забора, на том дворе, где по утрам стучал молоток, сидел на лавке старик. Сердце у него шло вразнобой, частило, проваливалось и снова частило. Давняя мерцательная аритмия, кое-как придавленная таблетками. Я вдавил ладони в землю над пластиной, чтобы не дёрнуться к нему прямо сейчас. Идти на ночь глядя к чужому деду с вопросом, нельзя ли его потрогать? Хорош бы я был. Пришлось отложить деда на потом. В малиннике у Клавы чужая трёхцветная кошка подбиралась для прыжка. Мыши под соседской поленницей об этом