Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
На ступеньке я жевал Артёмовы вешенки, опять пережаренные до хруста, не чувствуя вкуса, и вспоминал зиму. Старый подвал, кастрюлю на горелке и Артёма, который оттолкнулся от стола и спросил, его ли, значит, в очередь. «Тебя вторым, — сказал я тогда. — Как только выживет первый». Первый выжил и лежал вон под яблоней, не выпуская из пальцев ручку.
Я отставил тарелку.
— Ну что, твоя очередь, — повернулся я к Артёму.
— Да помню я, помню. — Он скривился и составил мою тарелку на свою. — Неделю, сковородку, из-под вешенок. Проиграл честно, мог бы и не напоминать при свидетелях.
— Не сковородку. — Я кивнул на лавку под яблоней. — Помнишь, что я тебе зимой в подвале сказал? Если хочешь, следующий за этим столом твой.
Артём медленно поставил тарелки обратно на ступеньку. С секунду он смотрел на меня молча. Для него это само по себе тянуло на событие. Потом он затараторил, как всегда, обо всём разом:
— Слушай, ну это же просто… Не-е, погоди. Сав. Сейчас? — Он покосился на лавку. — Не, слушай, правда, давай потом. У меня компилятор, я на нём половину модели тащу, и сеть под яблонями ещё доводить, ты сам видел, что у двести шестого творилось… И Дима ждёт, когда я ему кусок отдам (хотя Дима ничего не ждёт, Дима спит, но вдруг проснётся). Если я сейчас ещё и вот это… — Он покрутил пальцами в воздухе, изображая не то виток, не то собственную голову. — Я сейчас как ноут, у которого сорок вкладок открыто: откроешь ещё одну, и привет, синий экран. Мне пока хватает. Честно. Машина, она тоже… ну, она тоже моя.
При этом ладонь он держал на крышке ноутбука, будто придерживал за загривок пса, готового сорваться. Я посмотрел, как он её держит, и настаивать не стал. Силком его, что ли, за стол сажать?
— Как скажешь.
— Ты только не думай, что я…
— Сковородка, — напомнил я. — Сама она себя не отмоет.
Артём фыркнул, подхватил тарелки стопкой и утащил их в дом, заметно повеселев.
Глеб выждал после обеда положенные по протоколу сорок минут. Потом он вытянул из кружки одну из свёрнутых трубочкой бумажек, развернул, показал Артёму и сунул в карман. Мне он её показывать не стал.
— Иди, — бросил он.
Я вышел и прикрыл калитку одними пальцами, чтобы не стукнула щеколда. По линии я двинулся к краю товарищества. Сначала из чутья выпала Клава за своим штакетником, вместе с её давлением. Потом бабка с сорок первого и рыжий под крыльцом с зелёным ухом. Мимо сорок пятого, крайнего на нашей линии, я прошёл, пока хозяйка возилась у себя в помидорах; она даже головы не подняла. У её калитки погас и наш двор. Только что я слышал Глебов пульс и чуял, как Артём качает под столом коленом. Теперь разом всего этого не стало… Остались прежние десять метров. С ними я прошёл ещё двадцать шагов голой земли за последним участком. У ограды в них уместились только крот под кротовиной да полевая мышь в бурьяне.
Под сеткой у крайнего столба, где её отогнули мальчишки, я прополз на четвереньках, ободрав локоть о проволоку, и выпрямился уже на дороге.
Я повёл взглядом вдоль ограды. Полевая дорога тянулась двумя колеями, с щебёнкой посередине и подорожником по краям. Черёмуха, под которой всю ту ночь у меня в чутье стучало чужое сердце, нашлась сразу, левее, метрах в тридцати. Между лопаток стянуло, хотя под ней теперь было пусто. Цвет с неё давно облетел, на ветках висели зелёные кисти будущих ягод, а соловей в них днём помалкивал. Дойдя до неё, я нашёл под ней, на мягкой обочине, то, за чем, если честно, сюда и шёл. Следы протектора, вдавленные в землю ещё той росистой ночью, и рядом другие, полукругом, от разворота в три приёма. Я присел и ковырнул кромку пальцем. За три жарких дня она подсохла и раскрошилась под ногтем. Сбоку, в траве, лежал окурок, растёртый каблуком в табачную кашу. Вспомнив, как опер, отвыкший от дыма, в ту ночь закашлялся с первой же затяжки, я поморщился. Бросил человек, держался, а сорвался под нашей черёмухой… Что он тут высиживал всю ночь, чего ждал?
Я встал на его место, спиной к черёмухе, сунул руки в карманы и уставился на товарищество. Отсюда видны были одни кроны, плотные, тёмно-зелёные, и между ними краешек нашей крыши, серый шифер и труба. Ни стола, ни Глеба. Капитан просидел тут до утра, глядя туда же. Теперь я видел за кронами ровно столько же, сколько он, то есть ничего.
Когда Глеб начнёт, я не знал. Жребий лежал у него в кармане. Тянуться это могло пять минут, а могло и сорок. Сколько он там положил в кружку бумажек, шесть, восемь? Я уселся на обочину, в сухую траву, положил телефон на колено экраном вверх и стал ждать. Про наши три минуты в сутки сегодня можно было забыть. Где я живу, Панкратов знал и без вышек.
Ожидание мне всегда давалось хуже всего. В палатке оно значило, что на соседнем столе умирают, пока я стою не там. Руки от этого зудели до локтей. Здесь не умирал никто. За полем, за кронами, Глеб, может быть, как раз поднимал ладони над стаканом, а может, сидел и смотрел на часы. Которое из двух, отсюда было не узнать… Поправить ему виток или подсказать я не мог тем более. Пару раз я ловил себя на том, что уже поднимаюсь, чтобы дойти хотя бы до сетки. Вдруг оттуда дотянусь? Я оба раза плюхался обратно. Ведь тогда экзамен можно выбрасывать вместе с протоколом, а Глеб потом месяц будет смотреть на меня, как на испорченную пробу.
Мимо, переваливаясь на колдобинах, проползла «газель» с навозом, видно, опять к тридцать первому. Водитель зыркнул из кабины на парня, который сидит в траве у пустой дороги и пялится в телефон. Взгляд его тут же вернулся на дорогу. За рулём он сидел скособочившись, на одной ягодице. И без чутья было ясно, что в пояснице у него защемило корешок. Пальцы у меня зачесались по старой памяти, но гоняться за «газелью» по полю было бы уже слишком. Она укатила к въезду и оставила после себя такой дух, что мухи в бурьяне оживились. Я снова остался один, с