Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Отхлебнув, я чуть не прыснул в кружку. Чабрец с мятой да ложка цветочного, всё как вчера и позавчера. Только теперь с граммами и градусами. Глеб долго держал свой глоток во рту, потом написал «вкус обычный» и подчеркнул.
— Так, погоди. И что нам это дало, если научно? — не выдержал Артём.
— Теперь он обычный по протоколу.
Артём поперхнулся и закашлялся в кулак. Глеб тем временем вписал под чертой, во сколько допил.
Из-за забора, с соседнего участка, донёсся вой, длинный, с переливами. Я развернулся на табуретке. Соседка с сорок первого, сухонькая бабка в платке, завязанном узлом на лбу, сидела на перевёрнутом ведре. Коленями она зажимала рыжего кота, укутанного в полотенце по самую шею. Наружу торчала одна голова с драным ухом. Чутьё дотянулось до них без труда. Ухо порвано в драке день-два назад, ранка чистая. У самой бабки пальцы в узлах артрита, оттого спичка с намотанной ваткой зажата у неё щепотью, по-другому их, видно, уже не согнуть. Макая ватку в пузырёк, она мазала ухо зелёнкой. Кот орал на всю линию. Отпущенный, он утёк под крыльцо, сверкнув изумрудным ухом. Бабка тут же подхватила со ступеньки веник и замахнулась на полосатого, который под шумок подбирался к её блюдцу.
— Кыш! Пошёл, нахлебник! Своих полон двор!
Полосатый перемахнул через забор к нам и уселся умываться с таким видом, будто сюда и шёл. Наш рыжий проводил его с крыльца долгим взглядом. Уши у него остались какие были, целые и без зелёнки, так что путать двух котов одной масти на этой линии больше не придётся.
Ночью я лежал на топчане и слушал свои сорок метров. Тревога с той ночи, когда Панкратов просидел под черёмухой, осела поглубже и сидела там смирно, пока снаружи было тихо. Резерв за эти дни под яблонями прибавил ещё пару процентов, так что к ночи в груди у меня стало тепло и тесно. Чутьё прошло по полевой дороге за оградой до самой черёмухи и не нашло на ней ни одного сердца крупнее мышиного. На обратном пути оно задело крота, возившегося в поле у сетки, потом спящую бабку с сорок первого. Её рыжий сидел под крыльцом, лизал лапу и тёр ею зелёное ухо. Во рту у него от этого, надо думать, было мерзко.
Из щели вокруг кухонного люка тянулась жёлтая полоска. В подвале горел свет. Чутьё находило Глеба над верстаком, согнутого, с кистью, мерно бегавшей по строчкам. Писал. Около одиннадцати скрипнул люк. Глеб выбрался наверх с тетрадью в клетку и примостился на краю топчана. Топчан под ним жалобно охнул.
— Бук, — с ходу начал Глеб. — Сколько там колец?
Он раскрыл тетрадь у себя на коленях. За стёклами веранды стояли белёсые июньские сумерки. В их сером свете я разобрал на первой странице заголовок, выведенный печатными: «Неоднородность годичных слоёв бука как возможная запись неучтённого фактора». Ниже шло страниц пять убористого текста с номерами ссылок, которых пока не существовало.
— Ты ради бука в одиннадцать ночи из подвала вылез? — Я сел, подтянув одеяло к поясу.
— Сколько колец.
— До сотни дошёл и бросил. Под дождём, ножом. До середины оставалось ещё столько же, если не больше.
— «Если не больше» в текст не идёт.
— Другого у меня нет.
Глеб подумал и вписал: «не менее двухсот (оценка по половине радиуса)». Потом стал выспрашивать, какой был излом, ровный или в щепу, на какой высоте от комля, мокрый или сухой, в какую сторону смотрели широкие кольца. Отвечая, что помнил, я снова чуял пальцами мокрую щепу на изломе и холодную струйку дождя за шиворотом. Только про провалы в кольцах, которые я нащупал ладонью, он не спросил. О ней он знал и так, да и в статью её не впишешь.
— Куда пошлёшь? — спросил я.
— Никуда.
Объяснять он не стал, я и сам понимал. Образцов нет, дерево лежит в заповеднике, куда нам теперь не сунуться. В институте Глеб давно не числится. А главный прибор этой работы сидит рядом с ним на топчане в одних трусах и в методы не годится…
— Тогда зачем?
— Чтобы было написано, — сказал Глеб и поднялся.
Люк за ним глухо стукнул. Жёлтая полоска вокруг него горела и тогда, когда я уже засыпал.
Утром Глеб первым делом занёс в журнал овсянку и время, восемь сорок. К десяти они с Артёмом выволокли во двор стол с веранды, прямо с клеёнкой. Стол встал между второй и третьей яблоней от крыльца, в жидкой тени, там, куда Артём ткнул пальцем на плане.
— Средний фон, — пояснил Артём вполголоса, хотя молчать ему велели только с начала экзамена. — Глеб сказал, у хаба нечестно. Читерство, если по-нашему.
Глеб выставил на клеёнку два одинаковых гранёных стакана, каждый на своё блюдце с выщербленной золотой каёмкой из Семёновниного буфета. Он долго двигал их, пока оба не встали в одну полосу тени. Потом он налил в оба воды из одного кувшина и опустил в каждый по термометру. Пригнувшись к стаканам, я увидел, как красные столбики сошлись на двадцати одном и восьми. Во рту у меня вдруг пересохло, чего на собственных экзаменах со мной сроду не случалось. Сбоку Глеб положил журнал, раскрытый на вчерашних графах. Рядом легла ручка, параллельно краю, подровненная ногтем. Артём оседлал табуретку в торце. На шее у него болтался на шнурке Глебов секундомер, старый, лабораторный, с трещиной через всё стекло. С себя Глеб снимал его на моей памяти впервые. Вчера он целый час сверял его с телефоном и нашёл, что секундомер отстаёт на секунду в час. Это тоже стояло в журнале.
Сам я остался у ствола, шагах в трёх, и запихнул руки в карманы джинсов поглубже. Коты расселись на крыльце рядком, все четверо, будто им тоже раздали билеты. Вчерашний полосатый беглец с сорок первого улёгся отдельно, ступенькой ниже.
— Задача один, попытка один, — отчеканил Глеб. — Старт.
Секундомер щёлкнул.
Глеб поднял ладони над рабочим стаканом, сантиметров на десять выше края, и замер. Со стороны глядеть было не на что. Сутулый парень в свитере с катышками посреди июня сидит и греет руки над стаканом воды. Я же видел, как из-под крон к его ладоням потянулся фон,