Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Следя за ниткой, я в который раз прикидывал, на чём у него вообще держится форма. Форма берёт фон, разлитый вокруг. От себя в неё кладёшь одну искру, чтобы контур схватился, а дальше работает чужое. Руки устроены наоборот. Там мана идёт из своего ядра до последней капли, зато и точность выходит до волокна. Ядро у Глеба с напёрсток, нитка весной жила у него двадцать секунд. С руками ему ловить нечего. Форма обходится и напёрстком, ей нужна голова, которая удержит контур целым, пока по нему идёт фон.
Второй виток лёг рядом с первым. На стыке Глеба повело, и я увидел это раньше, чем дрогнули его ладони. Конец второго витка проскочил мимо начала первого и повис. Контур пополз, распускаясь, как рукав свитера, у которого спустили петлю. На четвёртой секунде от формы ничего не осталось… Фон растёкся обратно под кроны.
Не успев подумать, я потянул из кармана правую руку и остановил её уже на полпути. Я затолкал её обратно, поглубже, и сжал там пальцы в кулак.
— Распад, — объявил Глеб точно так же, как вчера объявлял шумом Артёмовы ставки. — Четвёртая секунда. Экзаменуемый спешил на стыке. Записываю.
Артём щёлкнул секундомером, открыл рот, наткнулся на Глебов взгляд и захлопнул.
Зимой над каждой порванной ниткой Глеб костерил всё на свете так, что коты уходили из подвала. Теперь он только выдохнул, положил ручку параллельно краю и снова поднял ладони. Губы у него беззвучно зашевелились: раз, два, три. Когда-то он выжал из меня этот счёт, заставив перевести моё «веди мягче» в цифры.
— Попытка два. Старт.
На этот раз он клал витки медленно, по слогу на каждый, с паузой между первым и вторым. На стыке он остановился, подвёл конец к началу почти вручную, если про форму вообще так можно сказать, и только тогда отпустил. Контур вышел корявый, витки легли неровно, один толще другого. На стыке торчал заметный излом, с которым в Цитадели меня бы не глядя отправили переделывать. Зато концы сошлись. Фон потёк по контуру ровно, не дёргаясь.
Глазами я впился в термометры. В контрольном стакане столбик стоял как вкопанный. В рабочем красная полоска дрогнула и поползла вверх, на десятую, потом ещё на одну. К концу первой минуты она добралась до двадцати двух, к концу второй перевалила за двадцать два и четыре. Секундомер у Артёма тикал на весь двор. На контрольное блюдце спланировала оса и поползла по золотой каёмке. Артём косился на неё и не смел даже дунуть. Щёки у него надулись, лицо налилось краской. Глядя на него, я сообразил, что и сам давно задержал дыхание…
На третьей минуте у Глеба по виску скатилась капля пота и застряла у дужки очков. Пульс у него частил под сотню. Чутьё ловило его само. А потом я почуял, как к голове у него приливает кровь. Сосуды на висках вздулись, мышцы шеи под воротом свитера стянуло. Боль медленно разлилась от затылка к темени. Ядро у Глеба ещё тянуло. Выдыхалась голова, как у любого новичка, который третью минуту держит контур на одном внимании. Один виток в контуре провис. Меня потянуло шагнуть и подпереть его ладонью. Одна поправка, кто её заметит? Я уже подался вперёд…
Губы у Глеба шевельнулись: раз, два, три. Виток выпрямился.
Я остался у ствола.
Он досидел до конца пятой минуты, не шелохнувшись. Артём вдавил кнопку секундомера и молча развернул его циферблатом к нам, как судья поднимает табличку с оценкой. В рабочем стакане столбик стоял на двадцати трёх и двух, в контрольном на прежних двадцати одном и восьми. Глеб уронил ладони, контур растаял, фон стёк обратно под яблони. Сняв очки, он утёр висок о плечо, нацепил их обратно и подтянул к себе журнал.
«Попытка 2. 5 мин 00 с. Прирост над контролем 1,4 °С. Распада нет, снята экзаменуемым». Потом, помедлив, он приписал ниже: «Головная боль, затылок и виски, с 3-й минуты. Четыре из десяти».
— Сниму, — предложил я. Работы там было на полвздоха.
— Нет. — Глеб даже не обернулся. — Это часть результата.
— Голова⁈ Часть результата?
— У следующего она тоже заболит. — Он подчеркнул строку. — Пусть знает, на какой минуте.
Форма у него вышла вроде табуретки, сколоченной на уроке труда. Углы торчат, шляпки гвоздей наружу, но стоит на всех четырёх и не шатается. Только вот моих гвоздей в ней не было ни одного!
— Сдал… — выдохнул я и поскорее убрался к крыльцу.
Там я сгрёб в охапку серого, тот даже возмутиться не успел. Я спрятал дурацкую улыбку в тёплую шерсть, в белое пятно у него на груди. Глебу этого видеть было незачем, а Артёму тем более. Он бы потом месяц припоминал.
Как в Цитадели первокурсники держали свой первый огонёк, рассказывать долго и не к месту. Если коротко, наставник шёл вдоль рядов и подправлял каждому контур своей рукой, поверх ученической. У меня самого в тот день огонёк горел ровно до тех пор, пока у моего плеча стоял наставник…
Я ещё держал серого на руках, а Глеб уже ставил на стол третий стакан, под очистку, которую потом сдал со второй попытки. Он зачерпнул воды из бочки под водостоком, бурой, с зелёной плёнкой у края. От стакана даже у меня на крыльце потянуло тиной. Глеб заранее выловил из воды пипеткой комариных личинок, чтобы не путались в переменных. В первый раз он по инерции завёл контур от согрева, узнаваемый по тому же излому на стыке. Муть только покрутилась и легла обратно. Во второй раз хлопья пошли на дно. Луч Артёмова фонарика до того стоял в стакане мутным столбом, с бурой взвесью. Теперь он пропал, а пятно на белом листе за стаканом вышло чистым. Артём медленно повернул ко мне голову и одними губами выговорил: «сковородка». Я кивнул.
После этого Глеб объявил перерыв на обед и разрешил наблюдателю говорить. Голову он к тому времени выжал досуха, боль дошла до шести из десяти, он сам так и записал. Он всё-таки одолел полтарелки вешенок, взвесив их перед этим на тех же весах. Потом он растянулся на лавке под старой яблоней, с мокрым полотенцем на лбу и журналом на животе. Пока пульс у него понемногу не сполз с сотни к восьмидесяти, я слушал его с крыльца