Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Долгие разговоры оставим для штабной палатки, Лукьян Лукьянович. Пока располагайтесь. Оружие сдавать под опись. Людей расквартировать по соседству с казачьей сотней. Телеги перегнать к дальним навесам. К технике близко не подходить до моего особого распоряжения. Раненого берет на себя лазарет.

— Слушаюсь.

Вновь безэмоциональный тон. Похвальная выдержка.

Глядя на покрытого дорожной пылью мальчишку, я прокручивал в голове наши московские беседы с купцом Якунчиковым. О сыне тот упоминал вскользь, рублеными фразами. Казалось, старик выжег в себе эту боль, прикрыв зияющую пустоту толстым панцирем из векселей.

И вдруг — чудесное воскрешение. Стоит передо мной, сверкает глазищами из-под бровей, гудит своим певучим баритоном, приведя за собой целую банду ряженых стрельцов.

Толстой распоряжался буднично, сначала водопой и стоянка, следом кормежка, под конец — сдача арсенала и проверка подорожных. Обошлось без конвойных замашек, однако иерархию Федор Иванович обозначил. Хозяин здесь он, командир Отряда. Точка.

В палатку набилось пять человек: мы втроем, Лукьян и Антипка. Часовой задернул полог, отсекая нас от суматохи лагеря.

Швырнув тубус с документами на походный стол, Толстой бросил:

— Александр Самойлович, прошу.

Фигнер грамотно занял позицию сбоку, держа в поле зрения обоих москвичей.

— Дата выезда из первопрестольной?

— Семнадцать дней назад, — отозвался Лукьян.

Даже в тесном пространстве палатки его грудной, раскатистый баритон звучал на удивление мягко. Пламя свечи выхватывало из полумрака совсем еще мальчишеские черты: густые ресницы, тонкая линия губ, упрямый излом бровей. Парень отвечал по-военному четко.

— В родительском доме гостили?

— Так точно.

— Долго?

— Пять суток.

Антипка шумно втянул воздух, собираясь уточнить, но смолчал под резким взглядом Лукьяна.

— Батюшка вас видел? — продолжил допрос Фигнер.

Впервые во взгляде парня мелькнул холодок.

— Да.

— Кто составлял письмо?

— Домовый писарь Гаврила Матвеич. Батюшка диктовали. Итог писали собственноручно.

Я взглянул на послание, оно пестрело знакомым почерком старого Якунчикова. Буквы вдавлены в бумагу с яростным нажимом. Последние две строчки прыгали. Я пробежался по ним глазами. Он требовал использовать парня в защите Саламандры, не давать поблажек.

Фигнер мазнул взглядом по приписке, вернул лист Федору Ивановичу и продолжил:

— Отряд кто составлял?

— Отец. Десяток доверенных людей он назвал лично, остальных добирал Антипка.

Тут деда снова прорвало:

— Брали самых годных! Егерей, конюшенных. Кое-кто с барином еще в прежние походы хаживал. Молодняк тоже проверенный.

Толстой пригвоздил его взглядом:

— Антипка.

— Молчу, вашбродь.

— Сильно сомневаюсь.

Старик надулся, засверкав глазами из-под кустистых бровей. Лукьян примирительно добавил:

— Отец ручается за каждого. Случайных людей в отряде нет.

Фигнер спросил словно нехотя:

— Каким образом отец позволил вам уехать?

Хороший вопрос. Я покрепче перехватил набалдашник трости. Вопрос-то с двойным дном. За формулировкой пряталась целая семейная драма: сломленный горем старик, однажды уже схоронивший наследника, и этот упрямый юнец, снова лезущий в пекло.

Ответ прозвучал после заминки:

— Я настоял.

— Батюшка одобрили?

— Отнюдь.

— Тем не менее вы здесь.

— В конечном итоге он выдал подорожную.

— Причина?

Дед снова вклинился, опережая хозяина:

— Да потому как барчук наш все едино бы сбег! Барин-отец трое суток его под замком морил. Рвал и метал. Орал: «Вновь панихиду по тебе служить не намерен!». А на четвертые сутки заперся в кабинете, сделал бумагу, собрал людей и вызвал меня. «Поедешь с ним, — говорит. — Не убережешь — на глаза не показывайся».

— Антипка, — с нажимом произнес Лукьян.

— Да что Антипка-то? Баре спрашивают — я докладываю.

На сей раз Толстой пропустил нарушение субординации мимо ушей. Фигнер тоже не стал затыкать этот фонтан, ведь старый слуга вываливает наружу больше полезной информации, чем осторожный хозяин.

— Выходит, Лукьян-старший противился, — подытожил Александр Самойлович.

— Совершенно верно.

— Но в итоге сдался.

— Осознал, что одними замками да решетками сына не удержать.

Антипка демонстративно отвернулся к тканевой стене. Я принялся усиленно изучать заклепки на тубусе. Федор Иванович сохранял каменное выражение лица, однако фразу парня явно взял на карандаш.

— Кто в первопрестольной в курсе вашего чудесного воскрешения? — не унимался Фигнер.

— Батюшка. Домочадцы. Узкий круг доверенных лиц. Мою личность отец планировал раскрыть в отдельном послании.

Я вскинул брови:

— Выходит, Варвара Павловна понятия не имела, кто командует отрядом?

— Ни малейшего. Мне поручили представиться вам лично.

Вот почему параноик Фигнер тормознул подкрепление на дальних подступах. Бумаги подлинные, бойцы якунчиковские, зато командир — ходячий сюрприз.

— и зачем все это? — прищурился Фигнер.

Лукьян встретил его взгляд, не моргая.

— Отец желал сперва доставить меня в расположение барона Саламандры, минуя столичные сплетни.

— Слухи все равно поползут.

— Разумеется.

— И весьма стремительно. Армейская среда обожает подобные байки.

Щелкнул замок тубуса — Толстой буркнул:

— До рассвета стоите особняком.

— Будет исполнено, — отозвался Лукьян.

— Антипка. С моими казаками не конфликтовать.

Дед исподлобья зыркнул на командира:

— А ежели они первые полезут?

— Тогда прямиком ко мне. Драки пресеку на корню.

— Тяжко будет.

— Уверен справишься.

Старик забормотал себе под нос какие-то проклятия, однако под тяжелым взглядом Лукьяна сдался:

— Будет исполнено.

Федор Иванович посмотрел на москвича и все же решился на вопрос, который всех нас мучил.

— Потрудитесь объяснить историю вашей официальной кончины.

Лукьян опустил глаза.

— Стычка с турками, — его певучий голос звучал обыденно и без трагизма. — Кавалерия прорвалась вперед, пехота застряла, началась неразбериха. Рванула повозка с боезапасом. Меня зацепило — удар в плечо, упал. Очнулся уже связанным. Свои меня спутали с мертвецом. Лицо снесено картечью, мундир в клочья. Комплекция моя. При убитом обнаружили мой шейный платок и нож.

Антипка не преминул вставить свои пять копеек:

— С костяной рукоятью тесак-то. Я сам лезвие правил и в путь благословил.

Лукьян не стал осаживать старика и продолжил:

— За минуту до взрыва я перевязывал раненого. Отдал ему платок, а ножом сунул разрезать амуницию. В кровавой каше потом никто разбираться не стал. Опознали по вещам. Письмом сообщили о смерти, как потом выяснилось.

Доклад звучал так, словно зачитывали казенную реляцию. Перед глазами нарисовалась картинка, в которой Якунчикову-старшему вручают страшную бумагу. Тело изуродовано, опознано по вещам, подписи свидетелей прилагаются. Чужого клинка в чужой мертвой руке вполне достаточно, чтобы оформить тебе официальный билет на тот свет.

— Кто вас удерживал? — спросил Толстой.

— Сперва османские регулярные части. Следом обозники. Позже