Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Выбрались обратно к навесам, солнце припекало. Кто-то волок доски, у котлов делили кашу, писарь гонял казака из-за фамилии, а тот огрызался, требуя жратву.

Остановившись у края навеса, Толстой окинул взглядом лагерь.

— Ну, как тебе хозяйство со стороны?

— Разрослось.

— Пока ты бегал в фартуке, в тебе видели мастера. Теперь видят власть, одни прикусят язык, другие полезут выслуживаться, ну а третьи обмочатся от страха. Привыкай.

Я посмотрел на спрятанные «Авроры», на толпу у сарая. Смех и грех. Свои узнавали меня по въедливому взгляду да по дурацкой трости. Вся эта мишура сбивала с толку, однако обеспечивала главное — законное право стоять рядом с начальником Отряда.

Миновав деревянный сарай, мы с Толстым свернули к дальнему краю стоянки, в вотчину стрелков Пахомова. Да, есть у нас стрелок, который очень хорош — Пахомов. Не глаз, а алмаз у человека.

Обустроились они без затей, насыпали за кольями земляной вал, вкопали мишенные щиты, а сбоку бросили пару досок под оружейную принадлежность. На одной из мишеней чей-то бойкий кусок угля наградил нарисованного француза таким шнобелем, что в реальной жизни бедолага добровольно сдался бы в плен, сгорая от стыда за внешний вид.

Сам Пахомов, жилистый, короткобородый мужик о чем-то толковал с двумя ветеранами. Еще в Архангельском этот спокойный человек покорил тем, что бил из пневматики спокойно и без суеты. «Штука хорошая, — выдал он тогда после стрельб. — Требует науки, кулаком тут не возьмешь». С того дня я проникся к нему искренним уважением.

Заметив начальство, он сдернул шапку и без раскачки перешел к делу:

— Федор Иванович, дозвольте по стрелкам доложить?

— Докладывай.

Я топтался рядом, напустив на себя максимально свирепый служивый вид. Мазнув по моему мундиру равнодушным взглядом, стрелок вернул все внимание Толстому. Логика читалась прямо на его лбу: притащился с командиром какой-то хлыщ, ну и леший с ним, не нашего ума дело.

— Ветеранов в строю дюжина, — начал загибать пальцы Пахомов. — Двое с дороги кашляют, лекарь усадил их в холодок. Новичков прислали семерых. Караул у ящиков бдит.

— Жалобы?

— Просьба имеется. Давненько не палили. Старики сноровку теряют, а молодые и вовсе цыплята без памяти. Я бы после обеда устроил малую пальбу. Да только сперва надобно барона Саламандру сыскать. Григорий Пантелеевич один ведает, сколько зарядов тратить, кого первым ставить. И третье ружье он строжайше запретил без себя лапать.

Лицо Толстого окаменело, словно на смотре перед государем, в глазах плясали черти. Федор Иванович раскусил ситуацию на секунду раньше меня.

— Дело государственной важности, — с нажимом произнес Толстой. — Без Григория Пантелеевича никак нельзя-с.

— Так я мигом к его палатке метнусь! — обрадовался Пахомов. — Пока он к машинам не усвистал.

— Ага, иди.

Получив разрешение, стрелок развернулся на каблуках и бодро зашагал прочь. Во мне схлестнулись два противоречивых желания: рявкнуть ему в спину или позволить Толстому досмотреть этот спектакль. Федор Иванович, разумеется, жаждал продолжения банкета. Он наблюдал, как Пахомов чеканит шаг мимо коновязи.

Встречный казак с охапкой сена шарахнулся в сторону, а затем обернулся, расплываясь в ехидной ухмылке. До него, видимо, уже дошло, кого именно побежал искать наш бравый стрелок.

Выдержав театральную паузу, Толстой крикнул:

— Пахомов!

Тот резко развернулся.

— Чего изволите, Федор Иванович?

— Куда собрался-то?

— Дык, к Саламандре же.

— А ты назад обернись.

Пахомов растерялся, его взгляд заметался между Толстым и мной. В голове у мужика явно коротило, глаза о бастовали против армейского вида столичного ювелира.

— Вот он, — Толстой ткнул в меня пальцем. — Изволит пребывать при параде.

Многострадальная шапка во второй раз покинула голову Пахомова, теперь уже от глубокого шока.

— Григорий Пантелеевич?

— Во плоти, — вздохнул я, недовольно посматривая на графа, устроившего этот цирк.

— Виноват-с.

Зрители у коновязи дружно заржали. Проходивший мимо мастеровой поперхнулся и уронил доску. Толстой уже не сдерживался, хохоча в голос.

— Видишь, — отсмеявшись, выдал он. — Мундир работает как надо, твой же человек ищет тебя у твоей же палатки.

Пахомов побагровел.

— Дык привыкли мы! Вы ж всегда… А тут — ремни… Я и смекнул: штабной пожаловал.

— Слава Богу, хоть в караул меня не определил.

— В караул вас никак нельзя, — огрызнулся Пахомов, приходя в себя. — Вы ж первым делом полезете замки проверять. Так смена до второго пришествия не сменится.

Окружающие снова прыснули. Толстой победно подмигнул мне. Рядом с командиром, во мне видели деталь армейского мира.

Смешки утихли, стоило Пахомову вернуться к делу:

— Так что решаем со стрельбой, Григорий Пантелеевич? Стариков освежить надо, молодняк обкатать. С пустыми руками в пекло лезть неохота.

Я окинул взглядом щиты, земляной вал, слоняющихся без дела мастеровых, чьи уши сейчас превратились в локаторы. Армейский лагерь — идеальный рассадник слухов. Один шепнет, второй приврет, третий продаст. Французская агентура не носит на груди бейджиков «Шпион», они трутся у костров, угощают вином болтунов и скупают байки про секретное оружие за кружку сивухи.

Мы вдоволь надырявили мишеней в Архангельском и на питерском полигоне. Там можно было мазать, материться, перебирать клапаны и палить заново. Вот только в приграничной полосе, любой выстрел из пневматики превратится в цирковое представление с непредсказуемым финалом.

— Пальбы не будет, — решил я.

Пахомов помрачнел.

— Ни сегодня, ни завтра. Пока лично не скомандую.

— Ветераны сноровку растеряют.

— Их сноровка нужна для дела. Устраивать балаган на потеху всему лагерю мы не станем. Новичков прогонишь вхолостую. Пусть тренируют хват, учатся работать с ружьем, передавать ствол старшему. Старики проделают то же самое, для мышечной памяти.

— А как же пуля?

— Пуля достанется французу.

Стрелку отчаянно хотелось настоящей работы, почувствовать тяжесть приклада. Мастер без инструмента тупеет.

Толстой веско добавил:

— Рано нам это чудо показывать. Пахомов, гоняй людей всухую.

Стрелок перевел тоскливый взгляд на меня:

— Народ ворчать зачнет.

— Вали все на Саламандру, — хмыкнул я. — Поверят сходу. Я сегодня, как выяснилось, выгляжу свирепо.

— Рожа у вас сегодня штабная, — буркнул Пахомов и тут же прикусил язык. — То есть, виноват, офицерская.

Молодец какой, за «штабную» извиняется, а не за «рожу». Я мысленно усмехнулся.

— Тем более. Скажешь: приехал злобный хлыщ из Петербурга и велел беречь воздух.

Пахомов расплылся в улыбке:

— Уж теперь-то я вас