Кладбище парусников - Игорь Алмазов

* * *

Мизерикордия стояла под горой, длинная, в два яруса, с часовней на углу и толстыми белёными стенами, от которых шёл жар, как от печи.

Прошка шёл со мной и нёс сумку.

Нас встретил брат милосердия. Не монах — мирянин, из тех, что дают обет при братстве и живут при госпитале. Лет сорока, худой, руки в мозолях, как у плотника. По-латыни он говорил просто и быстро, как говорят на языке, которым пользуются каждый день. Звали его ирмау Бенту. Монахов тут не было вовсе, и аптекарь знал про это не больше моего.

Я сказал, зачем пришёл. Он выслушал и кивнул.

— Материя есть, — сказал он. — Но сперва посмотрите.

— На что?

— На всё.

И повёл меня по палатам. Первая была мужская, длинная, как корабельная палуба, только в ней не было ни иллюминатора, ни люка. Окна были узкие, под потолком. Койки стояли в два ряда, а между рядами оставался проход в аршин.

Я стал считать койки и сбился на шестидесяти. В одной палате их было больше, чем у меня людей на всём корабле. И это была первая.

Лежали тут все вместе. Горячка рядом с раной, понос рядом с чахоткой, моряк с португальского брига рядом с невольником, у которого на ногах были те же кольцевые рубцы, что у гребцов Жоакина. Стонали вполголоса, многие не стонали вовсе. Запах стоял тяжёлый, сладкий, и держался он в этом зное, как держится вода в колодце.

Вторая палата была женская, третья снова мужская, и в третьей лежали с поносом. Их было, я думаю, человек сорок. У всех был кровавый понос — тот самый, от которого в тропиках мрут чаще, чем от всего прочего. Двое служителей носили воду и выносили вёдра и не успевали ни того ни другого.

В конце двора, за решёткой, стоял отдельный флигель с закрытыми ставнями.

— Там оспенные, — сказал ирмау Бенту, проследив мой взгляд. — Одиннадцать. Их привезли с брига из Анголы на прошлой неделе. Туда я вас не поведу. Туда не ходит никто, кроме двух братьев, которые переболели.

Я поглядел на ставни. Вот для чего цепь. Не для Кадьяка вообще, а для такого вот флигеля, какой будет в каждом порту, куда мы придём, и в каждой деревне, где никого не прививали. Я стоял в дверях палаты, где лежали больные с поносом, и понимал одну вещь.

Мне здесь нечего делать. Не оттого, что я не знаю, как. Знаю. Я знаю, что нужно каждому из этих сорока, и половине из них это помогло бы.

Но я один, а их сорок в этой палате и сотни в прочих. И завтра я уйду, а они останутся, и через неделю на этих койках будут лежать другие сорок.

Ирмау Бенту был рядом и смотрел на меня.

— Здесь каждый день умирает от восьми до двенадцати человек, — сказал он. — Мы хороним их за часовней. Врачи приходят раз в неделю, ежели приходят.

— И что вы делаете?

— Моем. Поим. Молимся. Закрываем глаза.

— Можно мне котёл, — сказал я. — И соль. И сахару.

Он поглядел на меня, потом велел служителю, и через четверть часа мне принесли на кухню котёл воды, кипевшей с утра, соль в глиняной миске и головку сахара. Сахара тут было вдоволь: Бразилия им торгует на полсвета, и в этом госпитале его держали для братского стола — фунтами.

Я сделал то, что делаю на корабле с августа: лекарскую воду. Я растворил соль и сахар в кипячёной воде — в той мере, которую знаю, — и остудил её, разливая по кружкам. Потом подозвал молодого служителя с рябым лицом и показал ему, как поить больных.

— Пей помалу. Глоток, и через минуту ещё. Не разом.

Служитель кивнул и спросил, отчего соль. Больным, сказал он, всегда дают пресное.

— Оттого, что с поносом уходит не одна вода, — сказал я. — Уходит и соль. Пресная вода её не вернёт.

Он кивнул снова. Мы с ним обошли сорок коек за час.

Пили не все. Кто не мог глотать, тем я смачивал губы. Тех, кто выпивал разом, рвало, и я показывал служителю снова: глоток, минута, глоток.

К концу часа у троих, лежавших у двери, пульс под пальцами стал полнее. Один попросил ещё. Это было всё.

Три человека из сорока, на один день. Завтра служитель станет носить воду, как носил, и котла никто не сварит, потому что меня не будет, а ирмау Бенту не знает, отчего я клал соль. Я это знал, покуда варил. И варил всё равно.

* * *

Ирмау Бенту стоял у двери всё это время и не мешал. Когда я закончил, он подошёл.

— Вы сделали хорошее, — сказал он. — И это ничего не изменит.

— Знаю.

— Хорошо, что знаете. Многие не знают и уходят довольные. — Он поглядел на служителя, который уже нёс ведро к двери, забыв кружки. — Теперь скажите мне своё. Это и будет плата.

Капитан велел передать ему, что запросят. Запросили не то, что можно передать.

— Про что?

— Про подкидышей.

Он пошёл впереди, и мы поднялись на второй ярус. Прошка шёл за нами и, войдя, остановился у порога.

Это была длинная комната с деревянными люльками в ряд и кормилицами-невольницами на низких скамьях. У каждой на руках было по одному ребёнку, а у некоторых — по двое; ещё столько же лежало в люльках и ждало своей очереди.

— Кормилиц нам дают внаём хозяева, — сказал ирмау Бенту. — Своего ребёнка она оставляет дома, а здесь кормит чужих. За это платит братство. Из десяти детей, которых кладут в колесо, до года доживают трое. Иногда четверо. Отчего?

Я стоял и смотрел. Я сказал ему то, что увидел, — простыми словами, какие сумел подобрать на латыни.

У кормилицы одна грудь, а детей у неё двое — и один из двух недоедает с первого дня. Тех, кому не хватает кормилицы, кормят с тряпицы коровьим молоком, а молоко это с утра стоит на жаре. Люльки стоят вплотную, и к вечеру то, чем болеет один, уже у троих. Кормилицы не моют рук, переходя от одного ребёнка к другому,