Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Брат слушал и не перебивал.

— И что делать?

— Меньше детей на одну грудь. Молоко кипятить и давать свежим. Люльки врозь. Руки мыть.

Он покивал.

— У нас двести детей и сорок кормилиц, — сказал он. — И колесо, которое не закрывается.

Пока он это говорил, я увидел краем глаза, что Прошка стоит у крайней люльки и качает её рукой, осторожно, как качают чужое и хрупкое, потому что ребёнок в ней плакал, а кормилицы были заняты.

Это тоже ничего не меняло. Я знал это, покуда говорил.

А материя была. В конце комнаты, у окна, кормилица держала мальчика месяцев семи, и на плече у мальчика стоял пузырь. Круглый, жемчужный, с вдавлением посередине, с красным валиком вокруг.

Восьмой день. Ирмау Бенту сказал это прежде, чем я спросил.

— Берите, — сказал он.

Я взял ланцет, прокипячённый на кухне, и стекло, и нитки, вываренные ещё на корабле. Материю я брал с края валика, не из середины, по капле, как всегда, чтобы пузырёк набрался снова и годился для другого.

Мальчик не заплакал. Он смотрел на меня серьёзно и держал кормилицу за палец. На шее у него на тесёмке висела деревянная бирка, и на ней был выжжен номер. Сто девяносто три.

Я записал его в тетрадь. Число, день, номер, имя брата, который поручился, что пузырь на восьмом дне. Новицкий напишет, откуда взята материя. Вот откуда. С плеча подкидыша под номером сто девяносто три, которому вместо имени дали только это число.

Это была правдивая бумага. Правдивее той, что лежала у меня за пазухой.

Две пары стёкол. Шесть ниток, пропитанных и высушенных на солнце у окна. Я сложил всё это в жестяную коробку и убрал за пазуху, к тетради, где лежал неподписанный лист.

И стал считать звенья заново. Свежая материя. Нынче, не дожидаясь третьего, прививаю Дроздова и вместе с ним — двоих из тех, кого привили в детстве. У Дроздова возьмётся наверняка, а у тех двоих — как выйдет. Восьмого, в море, беру с Дроздова. Стёкла и нитки в холоде за Горном проживут дольше, чем в тропиках, — может быть, месяц. Это ещё одно звено, может быть, два.

Выходило, пять звеньев. Может быть, шесть. Из сорока. А плеч под них надобно пятнадцать, и есть у меня три.

И я понял ещё одно, стоя с коробкой за пазухой. Ребёнок советника перестал быть единственным. Я мог не подписывать и не остаться ни с чем.

Только советник об этом не знает. А через его стол идут портовые сборы с нашего шлюпа, вода и провизия, которую мы грузим до четвёртого.

Мне это не стоило ничего.

Но могло стоить всей «Камчатке».

* * *

Ирмау Бенту проводил меня до ворот.

Во дворе, у стены, было вделано колесо. Деревянный барабан в каменной нише — поворотный, с полкой внутри. Ребёнка кладут с улицы, колесо поворачивают — и ребёнок уже внутри, а того, кто его положил, никому не видно. У колеса брат остановился.

— Сеньор, подождите минуту, — сказал он. — Я правильно понял: материя без рук вам не нужна?

— Правильно.

— У меня есть решение, — сказал он.

— Какое решение? — спросил я.

— Мальчики есть по двенадцать лет. Их отдают в ученье, в юнги, к ремеслу. Это не продажа, сеньор, — ответил ирмау Бенту.

— Знаю, что не продажа.

Он поглядел на меня долго.

— Вы боитесь, что они не вернутся? — наконец спросил он.

— Да. Нам идти три года, и я не могу обещать даже своим.

Капитан сказал, что людей купить не даст. Этих не покупают, я понимал. Их отдают. Только двенадцатилетнему мальчику всё равно, продали его или отдали, ежели везут за полсвета, откуда нет дороги назад.

Однако это всё равно было хорошим решением. И нужно было обсудить это с капитаном.

Ирмау Бенту кивнул и открыл калитку.

— Если решите — приходите.

Я пошёл. Прошка шёл сзади с сумкой и молчал, и, оглянувшись у поворота, я увидел, что он смотрит мимо меня и мимо дороги, на колесо в стене.

* * *

Первого декабря Головнин подписал приказ по кораблю о прививке.

Подписал он его на основании бумаги Новицкого, и я эту бумагу видел. Материя взята тридцатого ноября подлекарем Вершининым с плеча подкидыша под номером сто девяносто три, на восьмой день, в присутствии брата милосердия Бенту. Ни одного лишнего слова и ни одного слова неправды.

Новицкий расписался под ней, посыпал песком и отдал мне, не поднимая глаз.

— Вот, — сказал он. — Откуда.

Утром он опять протянул мне руку первым. Перебои были те же: раз на пятнадцать. Я сосчитал и ничего не записал.

Про мальчиков я сказал Головнину в тот же день, после доклада, когда бумага была уже подписана и лежала под рукой.

— Братство отдаёт мальчиков в ученье, — сказал я. — В юнги или к ремеслу. Не продаёт.

— Вам они зачем?

— Затем же, зачем и всё прочее, ваше высокоблагородие. Плечо.

— То есть вы просите взять на шлюп ребёнка, чтобы резать ему руку раз в восемь дней до Кадьяка?

— Один раз, — сказал я. — Второй раз с него уже не возьмётся.

— А после первого раза он на что?

— На то же, что и всякий юнга.

Капитан встал и прошёл к окну.

— Вершинин, я дам вам цифру. На «Диане» из тех, кого я взял мальчиками, домой пришли не все. И это было близкое плавание против нынешнего.

— Я знаю.

— Не знаете. Вы считали умерших в ведомости. А я писал их матерям.

Я промолчал.

— Сколько вы просите?

— Двоих.

— Одного, — сказал он, не оборачиваясь. — И не из тех, кого вам подберут. Из тех, кого выберете сами и осмотрите сами. Больного или слабого не приму.

— Есть.

— И ещё, — он повернулся. — Он не сирота при вас, а юнга при корабле. Кормить его будет ревизор, учить боцман, драть, ежели заслужит, тоже будут. Ежели вы заведёте себе на шлюпе ребёнка отдельно от команды, я его ссажу в первом же порту.

Это было жёстче, чем я ждал, и правильнее, чем я придумал сам.

* * *

Дальше пошла провизия, и тут я впервые