Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Аптекарь развёл руками и сказал, что покупал её за чистую. Может, и покупал. Новицкий молча положил дробины на прилавок, одну к другой, и аптекарь унёс лепёшку и вынес другую. Её я разрезал тоже.

С ртутью я сделал то, чего аптекарь не видел ни разу. Каломель он насыпал в бумажку — белую, как мука. Я отсыпал щепотку в свою склянку, где у меня всегда налита известковая вода.

Порошок в склянке почернел. Это была каломель. Мел в известковой воде так и остался бы белым.

Аптекарь поглядел на склянку, на меня и что-то сказал Новицкому.

— Он спрашивает, где вас этому научили, — перевёл Новицкий, хотя переводить было не нужно.

— В книгах читал, — ответил я.

Ипекакуану я взял сам, в корнях. Здесь, в Бразилии, она растёт в лесах и стоит гроши, а в Петербурге за неё платят как за серебро. Рвотного корня за Горном понадобится много, потому что за Горном будет всё, что бывает от холода и от солонины. Пока аптекарь отвешивал, Новицкий смотрел на меня от окна.

Смотрел он с той минуты, как я переломил первый кусок коры, и не сказал за всё это время ни слова. Я чувствовал его взгляд затылком, когда пробовал горечь, и плечом, когда клал дробины на весы. Когда мы вышли, он спросил:

— Кто вас учил?

Этого вопроса я боялся четыре месяца. Он был первый человек на этом корабле, который мог его задать и мог понять ответ. Он три месяца видел, как я работаю, и то, что он видел, не сходилось с аттестатом подлекаря, не сдавшего испытания в Медико-хирургической академии.

Врать ему я не мог. Я не врал ему с первого дня.

— Человек, которого нет в живых, — сказал я.

Новицкий шёл рядом и молчал. Это была правда — вся, до последнего слова. Меня учил человек, который умер в реанимации своей больницы, и больше меня никто не учил.

— Хороший был лекарь, — сказал он наконец.

— Хороший.

Больше он не спрашивал.

Пока я расплачивался, аптекарь говорил. Он был из тех людей, у которых за прилавком собирается весь город, и говорил, не глядя на нас и раскладывая сдачу.

В гавани стоит английский фрегат, и пятого он уходит в Лиссабон. Кто хочет отправить письма в Европу, пусть несёт их в английскую контору.

Вчерашней ночью у советника казны был русский лекарь, и советник встал из мёртвых. Весь нижний город уже знает, а доктор Карвалью с утра никого не принимает.

Про фрегат я отметил себе отдельно. У меня в сундуке лежало недописанное письмо, и у него теперь был срок.

Про советника я слушал и считал. Правило было простое: не заводить в чужом порту имени. Имя у меня тут уже было.

А потом аптекарь сказал про Мизерикордию. Госпиталь братства милосердия стоит у подножия горы, у старой крепости, и туда свозят всех, кому некуда деться: больных, нищих, моряков с чужих судов. И при госпитале есть колесо, куда кладут подкидышей.

— Подкидышей прививают, — сказал аптекарь. — Оспой, по новому способу. Монахи держат это у себя, чтобы всегда была свежая.

Я поднял голову.

— Всегда?

— Всегда. Одних подкидывают, других прививают. Подкидышей в этом городе хватает.

* * *

Обратно мы шли медленно, и я шёл медленнее, чем мог бы, чтобы ему не пришлось спешить.

У фонтана на площади он остановился и сел на край каменной чаши. Он сделал вид, что поправляет пряжку на башмаке. Я ждал рядом, покуда он её поправлял.

Всю дорогу из аптеки я думал про него. Про то, что у меня в корзине хина, опий, ртуть и корень и что для него у меня нет ничего.

Наперстянку я накануне ночью отменял умирающему. Своими руками качал человека, которого она остановила. Назначить её старшему лекарю после этой ночи я не мог — и дело было не в страхе. Я знал теперь, как она копится, и знал, что у Новицкого сердце уже ходит врозь и что за Горном его некому будет считать трижды в день.

Была ещё хина. Про неё я знал то, чего в этом веке не знает никто. В коре есть вещество, которое усмиряет сердце, когда оно сбивается с ритма, и лет через сто им будут лечить ровно то, что у Новицкого.

Я стоял у фонтана и думал про три короба в аптеке. Одна кора горькая до скул, другая мочёная, третья не хина вовсе. И в той, что настоящая, этого вещества в одном куске вдвое больше, чем в соседнем, смотря с какого дерева и с какой ветки. Отмерить его в коре нельзя. А не отмерив, давать его сердцу тоже нельзя. Так что я нашёл ему в этой аптеке то, что его не убьёт: валериановый корень, от которого нет ни вреда, ни чуда.

Лекарства я ему не нашёл.

— Вы про меня думаете, — сказал Новицкий, не поднимая головы от башмака.

— Про вас.

— Не думайте. — Он выпрямился и поглядел на воду в чаше. — Оно у меня с девяносто седьмого года, — сказал он. — С Твери, с той зимы, когда меня обошли чином. Я тогда хоронил их по трое в день, и лечил наугад, и записывал «злая корча». А в марте из губернского правления привезли бумагу, что болеют там, где свою рожь ели. И я её прочёл, и в ту ночь оно у меня в первый раз сбилось. Сидел над этой бумагой, а оно в груди спотыкалось. Двадцать лет с тех пор спотыкается.

— Двадцать лет, — повторил я.

— И вот ещё, Вершинин. — Он поднялся с края чаши. — У меня в столе лежит бумага капитану. Написана в Портсмуте. Ежели я лягу, лазарет ваш, и в ней сказано, отчего. Без меня вас спишут на берег в первом русском порту, а с ней не посмеют.

— Ваше благородие…

— Я это вам говорю не для того, чтобы вы благодарили. Для того чтобы вы знали, где она лежит.

Я достал из корзины свёрток с корнем и подал ему.

— Это что?

— Валериана.

— Валериана, — сказал он. — От бессонницы у барышень.

— И у штаб-лекарей.

Он повертел свёрток и сунул в карман. Он