Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

В углу, за самым тёмным столом, сидели трое. Сидели они давно, по кружке на брата, и кружки эти за весь вечер не опустели ни на палец. Люди в дорожных плащах, с битыми, нездешними рожами, и когда за соседним столом в очередной раз громыхнуло «Веверин!» — все три рожи сделали одно и то же крошечное движение. Так гончие прядают ушами на слово «заяц». Демьян лениво скользнул по ним взглядом дальше, к стойке, не задержавшись ни на миг, — этому фокусу его тоже выучила жизнь, правда, уже не поварская её часть. Выговор у троих, когда они перекидывались словом, был южный, мягкий, а ведь до южных земель отсюда было — как до луны.

А потом скрипнула дверь, и вошёл четвёртый.

Тихий жилистый мужичок в сером дорожном платье, из тех, кого забываешь раньше, чем он выйдет. Он купил у стойки краюху хлеба, расплатился мелочью, перекинулся с кабатчиком незначащим словом. На троих в углу он не посмотрел вовсе — и именно поэтому Демьян понял, что увидел он их раньше всех в этом кабаке. Мужичок вышел во двор, и больше его силуэт в дверях не появлялся.

Демьян Волконский посидел ещё немного, вертя в пальцах нож.

Складывалась любопытная картина. В глухом уезде сидит крашеный прохиндей и играет Веверина. Вокруг прохиндея, как мухи на мёд, собирается колоритная публика. Местный стервятник со стажем точит клюв. Трое южан с военными рожами делают стойку на чужое имя. Серый человечек с краюхой пасёт южан и не хочет, чтобы это было заметно. Слишком много охотников на одного зайца, даже на фальшивого.

— Благодарение богам, — сказал Демьян, пряча нож, — что это не мой цирк и не мои медведи.

Он бросил на стол монету, поморщился на прощание в сторону кружки со вкусом попоны и пошёл к выходу. Тройка поднялась за ним без слова.

До лыковских земель оставалось полдня пути, и Демьян Волконский ещё не знал, что цирк — его, медведи — его, и афишу уже печатают.

* * *

Лыковскую усадьбу Демьян почуял раньше, чем увидел. Потянуло гарью — не печной, домашней, а той особенной, злой гарью, которая бывает, когда горело то, чему гореть не положено.

Подводы выкатились из соснячка на берег, и Демьян Волконский придержал коня.

Озеро перед ним лежало громадное, тихое, в вечерней ряби — словно зеркало на полнеба, серебро с чернью, мечта любого рыбного человека. По такому зеркалу сейчас положено было сновать лодкам, у мостков положено было гомонить артели. Вместо этого берег был мёртв. У мостков, уткнувшись носами в песок, лежали лодки — и Демьян, подъехав ближе, увидел, что у каждой прорублено дно. Не пробито или проломлено второпях. Именно прорублено топором, в три-четыре удара. С оттяжкой рубили, аккуратно. Значит, не сгоряча громили. Так работают по наряду, с расценкой за штуку.

Дальше стоял ледник — главная гордость здешних мест, по рассказам: большой, добротный, с двойной крышей. Угол его обгорел и чернел головнями. Кто-то, слава богам, успел затушить. У ледника валялась растоптанная корзина, из неё по песку рассыпалась прошлогодняя мороженая ряпушка — её уже деловито таскали вороны.

Демьян сидел в седле и смотрел, как ворона уносит его пресервы, его маринады и его полугодовой соус в чане. Унесла. Села на тын. Сожрала.

— Хозяйство, — сказал он тройке, ни к кому в отдельности. — Принимаю хозяйство, господа. Прошу любить.

Мужиков на берегу не было вовсе, хотя избы посада стояли целые. Пока ехали к господскому двору, Демьян ловил движение за плетнями. Люди здесь были, люди смотрели — и прятались. Не от него. Люди прятались вообще, впрок, по въевшейся привычке последних дней, как прячутся там, где постучать в ворота может кто угодно.

Молодой боярин обнаружился на собственном крыльце.

Игнат Афанасьевич Лыков сидел на верхней ступени, прямой, бледный до зелени, и держал на коленях саблю. Сабля была старая, с потёртой кожей на рукояти — отцовская, понял Демьян с одного взгляда, по тому, как парень её держал бережно и неумело разом. Рядом с ним стояли трое дворовых с рогатинами. Вот и вся армия.

Увидев подводы, Лыков вскочил. Сабля поехала с колен, он подхватил её, уронил ножны, поднял, запутался — и покраснел так, что Демьяну стало его жалко ещё до знакомства.

— Вы… — Голос у парня сел, он начал заново: — Вы от Александра Владимировича? Мастер Волконский?

— Он самый. — Демьян сполз с седла, отряхнул рукава, поклонился ровно настолько, насколько кланяется младший сын древнего рода молодому боярину из рода нового: на волос. — Демьян Волконский. Рыба, масло, соусы. А это, — он повёл рукой на берег, на лодки, на обгорелый угол, — надо понимать, торжественная встреча? Трогательно. В столице меня обычно встречали скромнее.

Лыков открыл рот. Закрыл. И вдруг — видно было, как лопается в парне какая-то последняя подпруга, — заговорил, торопясь и глотая слова:

— Утром приехали. Два десятка, с Лютым — это первый человек при Коршуне, при Гордее Силыче, перекупщик у нас тут… всем краем он… Я думал — торговаться будут, я к ним по чести вышел, а они… Лодки — топорами, при мне, при мужиках! Ледник запалили — мы отстояли угол, а они стояли и смотрели, как мы тушим! Смеялись! — Парня трясло, он сам это услышал, стиснул зубы и закончил тише: — Лютый сказал: рыба с озёр идёт Коршуну, по старой цене, как при батюшке шло. Бочки твои столичные — говорит — в костёр пойдут. А мастера, если сунется… — Лыков глянул на Демьяна и добавил совсем глухо: — Притопим, говорит, в омуте вместе с его бочками. Чтоб вода столичным духом не пахла.

— В омуте, — повторил Демьян. — Вместе с бочками. Я эти бочки отбирал, между прочим. Варвары.

— Я… — Лыков сжал рукоять до белых костяшек. — Господин Волконский, я понимаю, как это выглядит. Мне по уговору с Синдикатом положено было людей выставить, охрану, пристань подготовить… У меня двенадцать мужиков сброда против его двадцати. Я хотел… мне в столице, на Совете, воевода Вяземский сам сказал: проси, чего надо. А я… — он задохнулся.

— А ты постеснялся, — закончил Демьян.

Лыков молчал. По этому молчанию всё было ясно. Восемнадцать лет парню, первый год при наследстве, самый молодой за тем страшным столом в столице, где сидят